Menu
Чтим свято память о погибших воинах

Чтим свято память о погибших воинах

 Общественная организация...

Памяти тренера Воробьева А. И.

Памяти тренера Воробьева А. И.

Ушёл из жизни заслуженный...

Узнали о главном  законе страны

Узнали о главном законе страны

Накануне Дня Конституции ...

Учатся готовить

Учатся готовить

В этом учебном году пятик...

КВН в "Рябинке"

КВН в "Рябинке"

В детском саду №10 «Рябин...

Руководители учреждений социальной сферы  отвечают на вопросы

Руководители учреждений социальной …

  Олег Михайлович ЗАИКИН...

Зачем человеку СНИЛС?

Зачем человеку СНИЛС?

Практически у каждого и...

Тематические вечера и концерт в Малотокмацком ИКЦ

Тематические вечера и концерт в Мал…

Малотокмацкий информацион...

Что изменится для садоводов в новом году

Что изменится для садоводов в новом…

С 1 января 2019 года всту...

«Что? Где? Когда?» в межпоселенческой библиотеке

«Что? Где? Когда?» в межпоселенческ…

В рамках Недели правового...

Веселые старты в районном ДК

Веселые старты в районном ДК

В фойе районного Дома кул...

Пред След

Контактный телефон редакции - 8(86385)3-03-87, e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.  
С 1 июля 2016 года архив номеров газеты «Наш край» доступен только подписчикам PDF-версии.

Реклама в газете Реклама для физических лиц в Миллерово
Реклама в Миллерово

Четыре бездны. Казачья сага

Махора с пронзительным криком опрокинулась навзничь, сделала несколько коротких, конвульсивных движений руками и затихла. Ноги её ниже колена были начисто раздроблены. Из открытых ран струйками и даже в некоторых местах фонтанчиками хлестала кровь, обильно обагряя зёрна ржи. 

 Окружившие её женщины на какое-то время оцепенели от ужаса, а когда пришли в себя – запричитали на разные голоса. Многие мужчины тоже были в смятении. Лишь Пётр Некрасов, не раз видевший на своём шахтёрском веку подобные раны, да бригадир Наум Гащин, прошедший две кровопролитные войны, знали, что делать. Они перетянули ноги Махоры верёвками повыше колен, приложили к ним с обеих сторон обломанные держаки лопат, обмотали их обрывками женских юбок и только после этого осторожно положили её в одну из бричек, застелённую брезентом. 

 

 Наум лично повёз Махору, потерявшую от болевого шока сознание, в районную больницу, а всем остальным приказал работать до полуночи, даже Полине, со слезами просившейся сопровождать сестру. И никто не ослушался. Работали молча, споро, без передышки. Петру Некрасову в тот вечер не пришлось ни на кого покрикивать. Да и некогда было. Он сам остервенело орудовал лопатой – и за себя, и за Махору.

В полночь разошлись тихо. В тот час всем было не до обычных шуток и песен. Пётр обстоятельно проинструктировал Андрея, добровольно оставшегося помощником сторожа, и тоже пошёл домой.

 – Дрожишь-то чего так? – спросила Феня, принимая его под одеяло.

 – Страху натерпелся.

 – С чего бы это?

 – Махоре Бочаровой молотилка ноги раздробила. Отрежут, наверно, до самых коленей.

 – О Господи Боже мой!.. – привстала Феня и перекрестилась. – А где она?

 – Наум Гащин повёз в больницу на бричке. 

 – А может, обойдётся?

 – Вряд ли. Мне не раз доводилось видеть шахтёров с подобными ранами.

 – Жалость-то какая!.. – всхлипнула Феня, умащивая голову на плече мужа. – Плясунья же она была непревзойдённая.

 – Действительно. Плясунья она была непревзойдённая, – согласился Пётр. – Да и вообще скорая на ногу.

– Живая бы только осталась... – пролепетала Феня сквозь слёзы и притихла.

 Притих и Пётр. В его сознании, в чётких видениях, стали стремительно вырисовываться эпизоды из прошлого – походы в чужие сады и огороды за фруктами и овощами, игрища на Городке, посиделки у яра. И везде в них присутствовала Махора, так в хуторе звали, по старинке, всех женщин поименованных батюшкой Маринами. Махора всегда старалась быть рядом с ним и всегда проявляла к нему скромный девичий интерес. Теперь, с высоты прожитых лет, Пётр понимал – она была в него влюблена. И, как ему теперь казалось, он тоже был в неё немножко влюблён...

 

 Глава 26. 

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА И ЗАСУХА

 

 Осенью 1931 года правительство, помня о повышенных обязательствах, необдуманно взятых местными властями в урожайном 1930 году, поспешило выкачать из деревни всё по полной программе. Внимания на то, что небывалая засуха убила большую часть хлебов, оно не обратило никакого и скидок на природное бедствие крестьянам не сделало. Из-за чего колхозные руководители, оставшиеся с пустыми закромами, принялись от безвыходности усердно вырезать скот, поголовье которого и без того было значительно сокращено в период коллективизации, когда даже бедные крестьяне, в страхе безвозмездно потерять своих кормильцев, украдкой, ночами, забивали на мясо единственных коровёнок, свинок и овечек. В результате, к началу 1932 года крестьяне стали жить впроголодь. А неблагоприятная весна и засушливое лето усугубили положение настолько, что народ, напуганный надвигающимся голодом, всяческими путями стал тащить со скудных полей зерно – и поля ещё больше оскудели. В связи с этим 7 августа 1932 года государство вынуждено было издать указ: «Об охране социалистической собственности», прозванный в народе «Законом о трёх колосках». Указ предусматривал жёсткие меры наказания к расхитителям народного добра, вплоть до расстрела. Но даже такие меры не остановили людей, не желавших пассивно дожидаться медленной и мучительной смерти. Милиция и ГПУ ежедневно устраивали засады и вылавливали воров десятками, а по доносу доброжелателей и того больше. Особенно много среди арестованных было женщин – они, движимые инстинктом сохранения потомства, готовы были ради своих чад буквально на всё. Голод, начавшийся в конце 1932 года по вине высоких партийных руководителей, большинство из которых вообще мало что понимали в сельском хозяйстве, был списан специальной комиссией Политбюро ЦК ВКП(б) на происки «кулаков», якобы предпочитавших самим умереть с голода и заодно, в злобе, уморить других, но по политическим мотивам не отдать зерно государству. Руководствуясь этой доктриной, партия обрушила новые репрессии на крестьян и заставила их вывезти из колхозов остатки сельхозпродукции. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 * * *

 Обоз из колхоза «Октябрь», количеством в две дюжины подвод, вывез метельным декабрьским днём 1932 года на железнодорожную станцию Миллерово последнее зерно и чтобы поспеть домой вовремя двигался напрямую – через дикую, вьюжную степь. Авдей Поляков, управлявший головной подводой, давно уже сбился в непроглядной снежной мгле с проторенной дороги и вёл обоз стороной от села Дёгтево, главного ориентира путников. А с непроницаемо-тёмного, поглотившего весь солнечный свет неба, всё валили и валили пушистые белые хлопья и всё затрудняли и затрудняли движение. Начальником был завхоз третьей бригады Пётр Некрасов. Он ехал верхом в середине обоза и явно нервничал – чувствовал, что не успевает засветло прибыть на ночлег в село Дёгтево. Рядом с ним ехал, с безразличным видом болтаясь в седле, его помошник Некрасов Ефрем. 

 – Помоги Авдею! – приказал Пётр скучающему Ефрему. – Как бы он в запорошенную канаву не угодил! – и поскакал в хвост обоза – отставшие подводы могли отклониться от маршрута. 

 – Как думаешь, успеем завидно до села Дёгтево додянуть? – с тревой спросил он Василия Федулова, управлявшего последней подводой.

 – Вряд ли. С неба валит без остановки. 

 – Если затеряемся в степи, верная смерть. Все окоченеем за ночь. 

 – Это точно. Скачи вперёд, как бы Ефрем не начудил. 

 – Так он же с Авдеем. 

 – Лучше ты веди обоз, а Ефрема пошли на разведку.

 – Ефрема?.. В степь?.. Да он трусишка, каких свет не видывал. На сто шагов побоится оторваться от обоза.

 – Значит, сам ищи дорогу. Иначе, пропадём. Видишь?.. – ткнул Василий рукой вперёд. – Головная подвода остановилась. Наверно, быки в яму угодили. 

 Сумерки постепенно стали переростать в ночь и степь окончательно превратилась в кромешную тьму. Головная подвода действительно сбилась с пути и угодила в заснеженную яму. Быки повредили передние ноги, но настойчиво пытались подняться, раз за разом падая обратно в снег. В конце концов они совсем обессилели и жалобно замычали. 

 – Что стряслось? – закричал Пётр, догнав головную подводу.

 – Быки!.. Быки!.. – причитал Авдей, стоя на коленях.

 – Что быки? Что? – загарцевал Пётр вокруг Авдея.

 – Начисто ноги поломали!.. Начисто!.. 

 – Как же так? Ты же всё время так хорошо ехал.

 – Ни черта ничего не видно! А сверху всё прёт и прёт! 

 – Что будем делать? – спросил Пётр Ефрема, бесцельно топтавшегося рядом с Авдеем.

 – Ты начальник обоза, ты и решай, – с безразличием фыркнул завистливый Ефрем. 

 – Хана быкам! Хана!.. – стонал Авдей. – Вмиг околеют без движения! Вмиг!

 – Распрягайте и режьте их на мясо! – приказал Пётр. 

 – Резать? – удивился Ефрем. 

 – Резать! – твёрдо повторил Пётр. – Иначе урон будет ещё больше. Да глядите ничего не оставляйте! Всё грузите в подводы! Шкуры, головы, ноги, потроха! Всё до последней капельки крови грузите!

 – А кто ответит за это?

 – Я за всё отвечу! Я! – пообещал Пётр. 

 – Ладно, – охотно согласился Ефрем и, с каверзой, поинтересовался. – А ты что будешь делать? 

 – Поскачу Дёгтево искать. Как найду село, сразу начну звонить в церковный колокол. На его звук и ведите обоз.

 – А с подводой как быть?

 – Тут оставляйте. Завтра заберём. 

 – Хорошо, – опять охотно согласился Ефрем. – Но тоже под твою ответственность.

 – Я же сказал за всё отвечу! Только не тяните время! – рассердился Пётр и пустил лошадь рысью в непроглядную снежную мглу.

 Пётр был удачлив. Он через несколько минут наткнулся на окраинную избу и, хорошо зная расположение села, галопом поскакал в направлении церкви. Он взбудоражил дьячка, ещё вертевшегося в храме, попытался ему объяснить что нужно делать, но, видя, что дьячок перепуган и толком ничего не соображает, сам взобрался на колокольню и, страшась, что обоз пройдёт село стороной, стал отчаянно бить в колокол.

 Люди в степи, к счастью, колокольный звон расслышали и благополучно привели обоз в Дёгтево. 

 Пётр обошёл все дворы в центральной части села и уговорил хозяев принять его людей на ночлег, по трое-четверо в одну хату, и заплатил им за приют мясом. А своим, продрогшим и обессилевшем от голода людям, разрешил сварить кишки.

 Ефрем тут же возмутился.

 – Как чужим, так мясо! А как своим, так требуху! 

 – Сказал требуху, значит требуху! – стоял на своём Пётр.

 – Ну-ну... – ехидно улыбнулся Ефрем.

 – Что, ну-ну? Что? – вспылил Пётр. – Мясо государственное! За него отвечать придётся!

 – Ты и так ответишь, – тихонько пробурчал Ефрем, отойдя в сторону.

 

 * * *

 К утру, сырую липкую метель сменил морозец. Обоз ещё затемно вышел из села и медленно пополз по заснеженной степи, покрывшейся ледяной коркой, и без особых хлопот прибыл к обеду в родной колхоз.

 Пётр первым делом сдал заготовителю под расписку мясо, головы и шкуры быков и только потом побежал с докладом к председателю колхоза. 

 – Ну как? В целости довезли зерно на элеватор? – радостно закричал Романов, едва Пётр переступил порог его кабинета.

 – В целости. Всё до последнего зёрнышка.

 – Молодец! Теперь нам гарантирована спокойная жизнь.

 – И голодная, – со вздохом проронил Пётр.

 – Это точно. Сдали государству всё, что только смогли, – сказал с грустью Романов. Но тут же встряхнулся и дружески ударил Петра ладонью по плечу. – А ты, Некрасов, действительно молодец! За одну неделю доставил всё зерно на элеватор! Да ещё в такую непогоду! К награде представлю!

 – Не за что, вроде, – смутился Пётр.

 – Как это не за что? Государственное задание первой важности выполнил!

 – Да мы... – в нерешительности начал Пётр. – Пару быков загубили.

 – Загубили? – в недоумении переспросил Романов.

 – Загубили.

 – Что, значит, загубили? 

 – Головная подвода в яму угодила. Быки начисто ноги поломали. Вот я и приказал зарезать их.

 – Мясо где?

 – Сдал заготовителю под расписку. Головы, шкуры и копыта тоже. А потом уже к вам.

 – И чего тогда переживаешь? Спишем по акту. Главное, зерно успел вовремя сдать государству. С этим сейчас строго. Запросто могло дело до тюрьмы дойти.

 – А мне и так, видно, не избежать её.

 – Не говори глупостей. Иди отдыхай, иди, – вытолкал Романов Петра из кабинета, добродушно похлопывая по спине.

 А Ефрем тем временем стучался в дверь к районному уполномоченному.

 

 Глава 27. ССЫЛКА

 

 После сдачи государству зерна жизнь в колхозе «Октябрь» пошла своим чередом. Голодно и спокойно. Голод был стойким, а спокойствие временным.

 Неделю спустя в колхоз прибыл районный уполномоченный с двумя милиционерами и арестовал Петра Некрасова. Он вменил ему в вину вредительство общественному строю, выразившееся в умышленном уничтожении двух лучших колхозных быков.

 Романов горой стал на защиту своего колхозника, но уполномоченный тут же урезонил его одним-единственным вопросом: «Где справка от ветеринара?» Ни на какие другие доводы и показания свидетелей он не реагировал.

 Пётр Некрасов в тот злополучный вьюжный день принял единственно правильное решение, но, к своему несчастью, не догадался в той нервной суматохе разыскать местного ветеринара и вывезти его, для освидетельствования быков, в холодную, заснеженную степь. Всем было и так ясно – быков необходимо забить на мясо, иначе колхозу будет нанесён ещё больший ущерб. Однако простая человеческая логика не всегда совместима с юридическими нормами, особенно в тех случаях, когда их трактуют заинтересованные лица. Всем ясно было и другое – на Петра кто-то донёс. И даже ясно было кто.

 Петра Некрасова в тот же день увезли в райцентр, влепили на суде пять лет ссылки и отправили на санях, в сопровождении двух милиционеров, на железнодорожную станцию Миллерово, где впихнули, при помощи солдат, в арестантский вагон, битком набитый такими же как и он врагами социалистического строя.

 * * *

 Арестантский вагон в пути следования неоднократно отсоединяли от одного эшелона и подсоединяли к другому. Иногда вагон вовсе простаивал по несколько дней в тупиках. Это для арестантов было особенно тяжело. В движении, под грохочущий стук колёс, на душе было как-то спокойнее – была надежда, что эта несносная, нечеловеческая жизнь скоро закончится. А на стоянках казалось обратное – что этот беспредел никогда не прекратится. В вагоне не хватало чистого воздуха. Стояла нестерпимая вонь от испражнений, сопревших вещей и потных, давно немытых человеческих тел. Ко всему прочему, арестованным докучали насекомые-кровопийцы. Они вели себя здесь по-хозяйски – нагло и неугомонно. Только через тридцать три дня – 23 января 1933 года грязные и овшивевшие заключённые с Верхнего Дона, вконец измученные теснотой и сухомятной, скудной пищей, прибыли на берега Амура – в район Монгольско-Китайской границы. Вагон с новыми ссыльными загнали прямо на территорию лагеря и как скот выпихнули в снег.

 Начальник лагеря приказал ссыльных выстроить в одну шеренгу возле подготовленного для них барака и лично стал проводить с каждым короткие, ознакомительные беседы. Особенно интересовался происхождением и мотивом преступления.

 Пётр Некрасов стоял в конце шеренги. Он наклонился чуть вперёд, скосил глаза вправо и узнал в начальнике лагеря своего боевого командира. У него сразу перепутались все мысли и, когда до него дошла очередь, не смог вразумительно ответить ни на один вопрос.

 Сильвестров догадался в чём дело и пригласил Петра на отдельный разговор в свой кабинет. 

 После беседы с начальником лагеря всех новичков остригли наголо, искупали в бане, обмерили, взвесили и произвели поверхностный медицинский осмотр. Потом всех накормили горячей кашей и отправили в барак отдыхать. А Петра отвели, прямо из столовой, в кабинет к начальнику лагеря.

 – Сынок, ты ли это?.. – прослезился Сильвестров и пошёл, с широко разведёнными руками, навстречу Петру, остолбеневшему у порога кабинета. Он горячо обнял его и спросил ещё раз:

 – Сынок, ты ли это?

 – Я, батя! Я!

 – Тебя-то за что?

 – Быки от холода загинались!.. В степи!.. Со сломанными ногами!.. – зачастил Пётр. – Я был начальником обоза, зарезать приказал, чтобы не околели. А один ублюдок донёс.

 – Ну и зачем он донёс? Какая в этом беда?

 – Не знаю. Ноги они поломали не по моей вине. Шкуры, головы и мясо я сдал заготовителю. Кишки, правда, разрешил сварить вконец оголодавшим колхозникам.

 – И это всё?

 – Не совсем... Обоз заночевал в селе Дёгтево. За постой заплатили мясом – по полкило за человека. Но на суде на это не упирали.

 – Так за что же тогда тебя осудили?

 – Да с одним начальником районным, из двадцатипятитысячников, не в ладах я. В двадцать девятом году – в коллективизацию, не позволил ему народ грабить.

 – Ничего не понимаю! – в негодовании хлопнул себя руками по бёдрам Сильвестров. – Всё равно довод должен быть веский. А тут его нет.

 – Нашли. Справку от ветеринара, видите ли, не предоставил. А где бы я взял ветеринара в степи? Где?.. Да ещё в такую жуткую метель!

 – Теперь понятно. Тебя этот уполномоченный во чтобы то ни стало хотел посадить. 

 – Это точно. И братишка троюродный подмог ему. Я то их обоих плёткой гонял.

 – Ничего, сынок, – приобнял Петра Сильвестров. – Мы это дело так не оставим.

 – Ладно, батя. Я простой человек. Мне-то что. Вот ты?.. Как ты тут оказался?

 – Так же как и ты. По доносу. Я был начальником милиции и выпустил из-под стражи необоснованно арестованную интеллигентную семью, а мой заместитель, которого я считал другом, сообщил куда надо и занял моё место. Интеллигентов опять арестовали, как я понял, мой заместитель давно держал на них какую-то злобу, а меня сюда сослали – начальником лагеря. 

 – Хорошо хоть на лесоповал не отправили.

 – Хотели, да былые заслуги спасли.

 – Беда! – возмутился Пётр. – Даже таким геройским людям не верят! 

 – Это ещё полбеды. Алёшку арестовали. Вот это беда!

 – Интересное дело? – удивился Пётр. – А врачей-то за что арестовывают?

 – Не врач он. Не захотел, упрямец, хирургом быть. В милицию подался, за романтикой. А его хлоп, и арестовали за компанию со мной. Вот тебе и романтика!.. Уже целый год ни слуху ни духу. Куда только не писал. 

 – Батя, да как же это?.. Ты же меня учил: «Капитализм – это хищник, под названием: кто успел, тот и съел. А социализм – это общество равноправных людей, в котором всегда будет торжествовать справедливость!» 

 – Идея коммунизма, Петя, действительно хороша, но, боюсь, преждевременна. Народ ещё не готов к ней. 

 – Значит, напрасно воевали?

 – Ну, почему же. Человечество рано или поздно созреет и дойдёт до равенства, братства и справедливости. Поверь, эта идея всегда будет будоражить умы людей.

 – И когда оно созреет?

 – Когда все люди станут высокобразованными и сознательными. А пока, видимо, рановато. 

 – Ну и наговорил ты, батя. Не дай Бог кто услышит, нам по двадцать лет расстрела дадут, – пошутил Пётр.

 – Это точно!.. – засмеялся Сильвестров и усадил неожиданного гостя за свой громоздкий стол, изготовленный тут же – в лагере, и стал угощать чаем и клюквенным вареньем с белым хлебом. 

 – Батя, скажи правду, по-старому, наверно, сподручнее было жить? – в неуверенности и на всякий случай тихо спросил Пётр, налегая на свежий хлеб, вкус которого он уже успел подза-быть.

 – Нет, сынок, нам нужен новый мир. И хватит об этом. Давай лучше обмозгуем, как быть с тобой.

 – А что тут мозговать. Как все, так и я.

 – Не горячись. Здесь нелегко.

 – Ну, легко или нет, а пять лет оттарабанить надо.

 – Это верно. Только на лесоповале не каждый и половину этого срока оттарабанит.

 – И что мне теперь делать?

 – Ничего. Ешь. Я сам всё сделаю.

 

 

 

 * * *

 Сильвестров на самом деле вскоре выполнил своё обещание. Правда, помог случай. На продуктово-вещевом складе со стеллажа свалился и поломал несколько рёбер один из рабочих – без свидетелей.

 Вместо этого нерасторопного, нечистого на руку грузчика, облипшего многочисленными долгами, начальник лагеря назначил Петра Некрасова.

 

 Глава 28. ЗОНА

 

 Работа на складе была тяжёлой – за день приходилось перебрасывать с места на место сотни увесистых мешков и ящиков. Однако эта тяжесть была несопоставима с работой на ле-соповале – там каждый день кто-то околевал от истощения и холода, либо калечился.

 Складские встретили Петра Некрасова настороженно, но когда убедились, что он не отлынивает от тяжёлой работы, несмотря на то, что устроился по блату, успокоились. А соседи по бараку, наоборот, старались сказать ему, при любом удобном случае, какую-нибудь гадость. Особенно усердствовали его земляки Евсей и Демьян.

 – Видал, как приспособился? З-зараза! – то и дело завистливо восклицал Демьян. 

 – Да-а... Сразу в тёплое местечко угодил, – не менее завистливо соглашался Евсей. 

 – Если бы не он, я попал бы на склад! – скрипел зубами Демьян.

 – Да как бы ты туда попал?

 – Блатные протолкнули бы. Я с ними уже договорился. 

 – Да ну их к чёрту! С ними потом не расплатишься.

 – Расплатился бы. На скаде всегда есть чем поживиться. А потом, за тебя словечко замолвил бы. Да этот опередил!

 – Так он же с хозяином* в дружбе. Говорят, ординарцем был у него в гражданскую. 

 – В том-то и дело! Ну ничего, я устрою ему весёлую жизнь! 

 

 * * *

 Через месяц на свободу ушёл помощник кладовщика и вместо него назначили Петра Некрасова. Соседи по бараку от такой новости совсем повзбесились, стали воровать у Петра постельные принадлежности и мелкие личные вещи.

 Однажды, уходя на работу по вызову раньше обычного, Пётр забыл, второпях, ключи под подушкой. Вернулся он тотчас и ничего подозрительного не заметил. Но в ту же ночь кладовую ограбили. 

 – Ну что, какой урон? – поинтересовался начальник лагеря, вызвав к себе в кабинет всех ответственных лиц, включая кладовщиков.

 – Четыре мешка сахара, недельный запас чая и ещё кое-что по мелочи, – доложил начальник склада.

 – Обыски в бараках результата пока не дали. Мне кажется... – с подозрением посмотрел начальник охраны на кладовщиков. – Они сами проворовались.

-------------------------

Хозяин – начальник лагеря, тюрьмы, колонии (уголовный жаргон).

 – Да зачем нам это надо! Мы же и так каждый день при продуктах! – не сдержался старший кладовщик, забыв, в горячке, с кем говорит.

 – Не темни! Всем известно – сахар и чай в зоне чистая валюта! – тотчас насел на него начальник охраны. 

 – Это, наверно, сделали мои друзья по бараку, – сказал Пётр Некрасов, отвлекая огонь на себя. – Из зависти.

 – Нет! – категорически возразил начальник охраны. – Эти слюнтяи не смогли бы.

 В эту минуту зазвонил телефон. Сильвестров мгновенно поднял трубку, предчувствуя, что звонят по поводу кражи. Он долго, не вставляя слов, слушал, хмуря брови. Потом небрежно бросил трубку на телефон и обвёл всех укоризненным взглядом:

 – Опера звонили. Они своё дело, в отличии от вас всех, хорошо знают. Как ни странно, – усмехнулся он и испытывающе посмотрел на Петра. – Это действительно слюнтяи руку приложили. Слепки сняли с твоих ключей и передали зекам. А у них вы точно ничего не найдёте, – перевёл взгляд на начальника охраны и, не дожидаясь ответа, обратился к начальнику склада:

 – Недостачу покроете? 

 – Покроем. Но как порченое не спишем. 

 – Почему?

 Начальник склада, не говоря ни слова, указал глазами на телефон.

 – Никанор Иванович, с операми я вопрос решу. Не волнуйтесь.

 – Всё равно ничего не выйдет.

 – Я же сказал!.. – повысил голос Сильвестров. – Не волнуйтесь.

 – Да я не за продукты беспокоюсь. Бывало и поболее списывали. Мешки по строгой отчётности проходят.

 – Мешки я разыщу! Всё вверх дном переверну, а разыщу! – пообещал Пётр.

 – Этот разыщет. Будь спокоен, – оттаивая, улыбнулся Сильвестров. – Казак!

 Начальник склада окинул Петра Некрасова долгим, изучающим взглядом, как будто видел его впервые и повторил слова Сильвестрова:

 – Этот разыщет. Казак! 

 – А я что говорю.

 – Только его, пожалуй, надо перебросить в штат охраны.

 – Не рановато ли? – засомневался начальник охраны.

 – Отчего же. Статья позволяет. Характеристику я дам положительную...

 – Прекратите! – прикрикнул Сильвестров на подчинённых. – Это мы решим в другое время и в другом месте – и по его излишней, внешней суровости можно было легко догадаться – решение в отношении Петра Некрасова скорее всего будет положительным.

 Через неделю Петра действительно перевели в штат охраны. Он получил новое обмундирование и стал охранять те самые склады, на которых ещё вчера работал сам. Он с первого дня стал пристально наблюдать за своими бывшими соседями по бараку. Всё искал удобный случай. И случай вскорости подвернулся. Однажды он заметил, как Евсей, земляк с Митякинской станицы, переведённый на склад вместо него, по его же рекомендации, самовольно устранился с рабочего места и направился в сторону барака, где жили уголовники. 

 – Что, землячок, продуктишки несёшь? – перекрыл ему дорогу Пётр.

 Евсей от неожиданности вздрогнул и заученно-быстрым движением сдёрнул с головы шапку, как и положено заключенному при встрече с начальством любого ранга, и у него из-за пазухи посыпались банки с рыбными консервами.

 – Плохи твои дела, – сожалеючи сказал Пётр и стал неспеша вылавливать банки из снега. 

 – Петя, браток, не губи! Я здоровьем слаб! На лесоповале точно не выдержу!.. – хныкал Евсей, засовывая консервы обратно под телогрейку.

 – Ничего, Евсеюшка, как-нибудь выдержишь, – успокоил его Пётр, подав последнюю банку.

 – Не выдержу! У меня все рёбра поломанные! 

 – Из-за бабы что ли?.. Или проворовался?

 – Нет! В забое придавило! – продолжал скулить Евсей, зная, что Пётр был шахтёром. 

 – Вот это новость! Где выдавал на-гора? На шахте имени Воровского?

 – Нет. На шахте имени Красина.

 – Ага, соперник по социалистическому соревнованию!

 Евсей в ответ кособоко дёрнул головой, и по этому несуразному движению трудно было понять – утвердительный это жест или отрицательный. Глуповатый, затравленный вид Евсея начисто обезоружил Петра – ему стало жаль земляка-шахтёра, тоже пострадавшего при обвале.

 – Ладно. На этот раз я ничего не видел, – снисходительно пробурчал он. – Но в другой раз...

 Евсей уже не слышал, что будет в другой раз – он безоглядно мчался обратно на склад. Но на полпути вдруг остановился.

 – Чего окаменел? – спросил Пётр, догнав его попутно. – Боишься один возвращаться?

 – Я знаю, кто снял слепки, – невнятно промямлил Евсей.

 – Что ты знаешь? – не расслышал Пётр.

 – Кто слепки снял с твоих ключей.

 – И кто же? 

 – Дёмка. 

 – Какой Дёмка? Не знаю я никакого Дёмки.

 – Тот, что за частушки про партию осуждён. Гармонист.

 – Ах да! Его же все гармонистом зовут.

 – У него и сейчас один слепок в подушке зашит. 

 – Точно?

 – Точно. Только ты меня не выдавай. 

 – Ладно, но не бреши. За наговор придётся отвечать.

 – Да чтоб меня лавой придавило! – по-шахтёрски поклялся Евсей и безоглядно помчался дальше по заснеженной тропинке.

 А Пётр, пока слух не дошёл до Демьяна, поспешил в барак и разорвал его подушку. Демьян будто чувствовал беду – тотчас появился в бараке.

 – Что же ты творишь, гадина! – сжал Пётр кулаки. – На чужой шкуре авторитет зарабатываешь?

 – Петя, б-браток, н-не губи. Я здоровьем слаб. В шахте п-придавило. На лесоповале враз с-сдохну! – почти дословно повторил Демьян, заикаясь, слова Евсея и упал на колени.

 – Тоже шахтёр? – удивился Пётр.

 – Ш-шахтёр, – всё ещё заикался Демьян.

 – А что же ты, шкура?.. – замахнулся Пётр. – Своих предаёшь?

 – Блатные принудили! Блатные! – в испуге закрылся руками Демьян.

 – Да не закрывайся, сто лет ты мне не нужен. Слюнтяй! – брезгливо сказал Пётр. – Намекни, кто украл продукты и убирайся с глаз.

 – Это зеки по указке Барса. Он у блатных пахан.* И ты, Петя, с ними лучше не связывайся. Убьют!

 – Твои советы мне ни к чему! – оборвал его Пётр. – Опиши Барса и делу конец.

 – Я его ни разу не видал. Он всегда присылает шестёрку, Барсика. Страсть какой вёрткий жулик! 

 Откровенность Демьяна обрадовала Петра и он простил его, но прежде всё-таки задал, острастки ради, хлёсткую затрещину. Демьян ткнулся носом в дощатый пол и побыстрее закатился под кровать, чтобы не получить ещё раз.

 Пётр не стал откладывать дело до лучших времён. В тот же день разыскал Барсика, вызвал его из барака в клуб и попытался договориться добром. Но Барсик был ушлым зеком и так просто не раскололся. Он всё время кривлялся и гнул пальцы.

 – Порожняк! Твоя предъява не канает!

 – Отдадите мешки, попрошу Сильвестрова прекратить обыски, – настаивал Пётр.

 – Хорош туфту гнать! – продолжал кривляться Барсик. – Кончится шмон, тогда и базар будет! 

 – Что-о?.. – рассердился Пётр. – Ты мне ещё условия будешь ставить? Да я тебя! 

 – Не парь мозги! – не сдавался Барсик. – Вертухай!

 – Кто вертухай? А ну пойдём со мной! – окончательно взбесился Пётр и цепко схватил Барсика за шиворот. 

 – С-сука!.. Падла!.. – отрывисто ругался Барсик, задыхаясь от удушья.

 – Эй, кончай канитель! – кинулся к Петру уборщик клуба и вырвал из его рук Барсика. 

 – Пришью! На перо посажу! – стал угрожать Барсик.

 – Закрой поддувало! – одёрнул его уборщик клуба. – Перетереть надо.

 – Падла! Волк тряпошный! – не унимался Барсик, семеня следом за уборщиком.

 – Этот борзой, кореш хозяина.Усёк? – предупредил уборщик.

 – Горбатого лепишь? – с недоверием посмотрел на него Барсик.

 – Гадом буду! 

 – Вот это попадалово!.. – присвистнул Барсик и сразу перменил тон. – Ну, раз сам Большой Алексей впрягается за этого мутного лоха, тогда другой базар.

 Пётр, никогда ранее не сталкивавшийся с таким хитрым поведением, на мгновение растерялся и притих.

 – Не шугайся! Я мигом нарисуюсь! – успокоил его Барсик и, покачиваясь после удушья, как пьяный, исчез из клуба. 

 Пётр кивнул в знак согласия и стал прохаживаться между рядами прикреплённых к полу стульев. На одном из них он заметил растрёпанную подшивку старых газет и стал просматривать каждую страницу, в надежде найти хоть несколько строчек о родной Донщине. Но не успел пролистать и половины, как наружная дверь скрипнула.

 – После хавки жди у вокзала Сутулого и Мешковатого! И никому не вякай! – крикнул Барсик и опять исчез.

----------------------------------

Пахан – уголовный авторитет (уголовный жаргон).

 

 – Эй! – окликнул Пётр, в недоумении, уборщика клуба. – Чё он сказал? У какого вокзала? 

 – Да у бани!.. – засмеялся уборщик клуба. – Вокзал – это по-нашему. По-блатному.

 К бане Пётр отправился один, не сказав никому ни слова, как того и требовали уголовники, но никого там не обнаружил. «Проверяют. Один ли.» – догадался он и стал прыгать от скуки и холода на одном месте, а потом, подзамёрзнув сильнее, стал постукивать сапогами один о другой и быстро прохаживаться. Подпрыгивал, стучал сапогами и ходил кругами около бани он довольно долго, но на встречу так никто и не пришёл. Потеряв терпение, он пошёл обратно в барак и тотчас услышал позади себя торопливые шаги. Он обернулся и увидел двоих верзил с дубинками в руках. Сутулый, бежавший первым, уже замахнулся для удара. Пётр каким-то чудом успел отпрыгнуть в сторону, и когда сутулый верзила впустую грохнул палкой о заледенелую землю и попытался замахнуться ещё раз, ударил его носком кирзового сапога в коленную чашечку. Сутулый бешенно взвыл и упал на бок.

 Мешковатый, ещё более неуклюжий, чем Сутулый, верзила, увидев в руках Петра выхваченный из-за пазухи револьвер тотчас отбросил дубинку в сторону и приподнял, в знак подчинения, руки. 

 – Не шмаляй из волыны! Не шмаляй! – взмолился он, согнув ноги в коленях.

 – Ложись, а то пристрелю! – направил Пётр дуло револьвера в лоб Мешковатому. 

 Мешковатый медлить не стал, грузно рухнул на бок, прямо на товарища и вдавил его в рыхлый снег.

 – С-сука!.. Коз-зёл!.. Колено раздробил!.. – плаксиво ныл Сутулый из-под Мешковатого.

 – Так, придурки, слушай мою команду! – рыкнул Пётр. – Я остаюсь здесь, а вы немедленно вскакиваете и через десять минут приносите мне четыре мешка из-под сахара, иначе, Барсу не сдобровать!

 Верзилы тотчас повскакивали и, прихрамывая – почему-то оба, заковыляли восвояси. 

 Пётр засунул револьвер обратно за пазуху и настроился на долгое ожидание – ему с трудом верилось, что уголовники вернутся, да ещё с мешками. Но он ошибся. Не прошло и десяти минут, как из-за угла бани вынырнул с кипой мешков юркий Барсик и без лишних реплик и кривляний объявил:

 – Барс подогрел тебя червончиком!

 – Зачем мне десять? – удивился Пётр.

 – Чтобы не вякал Большому Алексею. 

 Уголовники уважали начальника лагеря и звали его Большим Алексеем. И вовсе не за рост – а за силу духа и справедливость. Они панически боялись потерять его доверие и потому предложили сделку.

 – Не надо десять, – возразил Пётр. – Хватит и четырёх. – Он не желал сразу принимать условие уголовников. Знал, что конфликт с ними до добра не доведёт, но знал и другое – никак нельзя идти у них на поводу. Нужна была золотая середина. И он её добился. Когда Барсик попросил ещё раз – взял восемь мешков.

 Авторитетные уголовники остались весьма довольны переговорами и незамедлительно дали Петру кличку Малый Алексей, которая поставила его в иерархии уважения начальства на второе место. Но, по странному стечению обстоятельств, эта кличка быстро трансформировалась в имя Лёшка, которым его вскоре стали величать все. Сначала уголовники и политические, потом вольнонаёмные и служащие, а затем и сам Большой Алексей. 

 Сильвестров тоже был доволен и не стал выпытывать никаких подробностей, когда Пётр принёс к нему в кабинет вдвое больше мешков. Он кивком показал куда их бросить и торжествующе хлопнул ладонью по столу:

 – Я тут такое дело придумал!

 – Какое, батя?.. – насторожился Пётр.

 – Напишу-ка я в Москву. Калинину.

 – Калинину? – насторожился Пётр ещё больше. – Зачем?

 – Буду просить народного старосту о твоём помиловании. Доходчиво изложу суть дела, характеристику дам положительную. Я же знаю тебя с гражданской войны. А это, в данной ситуации, немаловажно.

 – Бесполезное это, небось, дело, – засомневался Пётр.

 – Ну, почему же. Михаил Иванович, говорят, любит справедливость.

 – Ладно, пиши, раз считаешь нужным.

 – Напишу. Обязательно напишу. А тебя, пока там будут разбираться, назначу на другую должность.

 – Не надо! – поспешил отказаться Пётр. – Я этой доволен!

 – Да ты не бойся, должность хорошая. Поедешь проверять по деревням и заимкам наличие лиц, проживающих без документов.

 – Рядом с тобой, мне как-то спокойнее. Как с отцом родным. Может, я лучше останусь? – стал Пётр в открытую отверчиваться от поездки.

 – Нет. Тут сейчас никак нельзя. В лагере у тебя слишком много завистников.

 

 Глава 29. ДАРЬЯ

 

 На следующий день Петру Некрасову в отделе кадров выписали удостоверение начальника розыскной группы и дали помощника – одного из местных вольнонаёмных работников по имени Харитон. Они получили на складе новое обмундирование, дополнительный боеприпас, котомки с сухопродуктами и в тот же день отправились на задание.

 Вырвавшись на свободу, Пётр и Харитон без передышки стали колесить по Приамурской тайге, благо Харитон был родом из этих краёв и хорошо ориентировался на местности. А ещё Харитон хорошо знал здешние обычаи, что позволяло избежать ненужных конфликтов с местным населением, всё ещё с тоской вспоминавшим прежнюю, как при царе-батюшке, вольную жизнь. И всё же, несмотря на некоторые преимущества и активность, им не удалось в первое время обнаружить ни одного нарушителя. Молва всё время опережала их.

 Сильвестров, конечно, предполагал, каким может быть результат, и отправлял Петра не столько ради дела, сколько для отчётности и заодно для его личной безопасности.

 В лагерь розыскники приезжали крайне редко и только для письменного отчёта. А отрапортовав и пополнив котомки крупой, солью, сахаром и спичками, – всё остальное давала природа – опять спешили в тайгу. Погоня за неизвестностью им обоим нравилась и они, хоть и сознавали, что их работа практически бесполезна, всё скакали и скакали по бескрайним просторам Приамурья – до тех пор, пока Пётр не слёг в сильной горячке в одной из отдалённых деревушек.

 Харитон оставил его на попечение вдовой знахарки Дарьи, мужа которой расстреляли в коллективизацию за антисоветчину, а сам отправился с донесением к Сильвестрову и, пользуясь случаем, навестил попутно свою семью. 

 * * *

 Даурская казачка Дарья и в самом деле оказалась хорошим знатоком народной медицины. Она ежедневно поила Петра горьковатыми отварами из трав и кореньев, накладывала на тело горячие и холодные примочки, читала шёпотом молитвы и заговоры. И Пётр медленно, но уверенно пошёл на поправку. А когда твёрдо стал держаться на ногах, Дарья истопила баньку и повела его на последнюю целительную процедуру.

 В баньке она решительно разделась догола и так же решительно стала стаскивать одежду с Петра.

 «Интересно, почему она одевается, как старуха?.. Она же так хороша!..» – думал Пётр, скользя удивлённым взглядом по её ладному, нагому телу. 

 Дарья засмущалась, поймав его цепкий взгляд, но не остановилась.

 – Даша, и не стыдно тебе? – брякнул Пётр в волнении первое, что взбрело в голову. 

 – Стыдно. Ещё как стыдно. Более трёх лет прожила одна-одинёшенька, и всё нипочём было. А как тебя увидала, сразу невмоготу стало. Ноет внизу живота, прямо силушки нету. 

 Пётр устыдился своих слов и виновато спрятал лицо среди пирамид её нежных, девственно розовых грудей, пахнущих парным молоком и ароматами колдовских трав. Дарья радостно вскрикнула и подалась к нему всем телом.

 После бани Пётр жил будто в раю, окружённый безмерной заботой и лаской. Стоило ему только высказать какое-либо пожелание или только намекнуть на таковое, как Дарья тут же его исполняла.

 «А может, райская жизнь такова и есть? И правда, чем не райская жизнь?.. – думал Пётр по ночам. – Кругом тишь, благодать. Ни забот тебе, ни хлопот. А женщина?.. Какая женщина рядом с ним! Это же не женщина, ангел без крылышек!..» Он упивался своей райской жизнью дни и ночи напролёт и мог бы упиваться до конца жизни. Но человек существо беспокойное – ему всегда чего-то не хватает. Он всегда скучает о том, чего нет в данный момент.

 Вскорости и Пётр заскучал от безделья и решил чем-нибудь заняться. Он разыскал по сараям, среди всякого хлама, старинные столярные инструменты, когда-то принадлежавшие отцу Дарьи, и со страстью принялся чинить на подворье всё подряд: забор, сараи, крышу дома и всякую утварь. 

 Дарья нарадоваться не могла на такого хозяина и совсем заласкала его по ночам. 

 Пётр, потихоньку привыкший к «райской жизни», стал невольно тяготиться ею и всё ждал Харитона. А ушлый Харитон всё не ехал и не ехал – он тоже жил «райской жизнью» в объятиях своей жены. Простоватый с виду мужичок на самом деле оказался хитрющим пройдохой. Он не скрылся в своей деревушке самовольно. Нет. Он сразу же предстал перед начальником лагеря с докладом, и чтобы тот не оставил его в зоне, слегка сгустил краски.

 Сильвестров был страшно напуган. Он велел начальнику склада выдать для больного Петра медикаменты, тёплые вещи, усиленный паёк и немедленно отправил Харитона обратно. 

 Начальник склада не скупился, – он помнил, как Пётр вернул ему вместо четырёх мешков целых восемь, – и добавил продуктишек от себя лично.

 Харитон степенно погрузил мешки на лошадь и осел на целый месяц в родном гнезде. А когда ему тоже прискучила «райская жизнь», объявился перед Петром.

 – Ты где это, сукин сын, прохлаждался? – вяло набросился на него Пётр, скорее ради долга, чем со злобы.

 – Там же, где и ты! – дерзко ответил Харитон. – У бабы под юбкой. 

 – А моего коня зачем увёл с собой?

 – Чтобы ты не вскочил на него, с дурна ума, и не сдох где-нибудь в тайге.

 – А почему именно сейчас приехал? – спокойно, с некоторым даже сожалением спросил Пётр.

 – Дарья сказала, что за месяц поставит тебя на ноги, вот и приехал. Да и по тайге уже захотелось пошастать.

 – Ладно, пошастаем, – окончательно оттаял Пётр. – Но для начала вернёмся в лагерь и доложим обо всём Сильвестрову.

 – Петро, тут такое дело... – сконфузился Харитон. – Большой Алексей и начальник склада продуктишек тебе передавали... 

 – И где они?

 – Я домой заезжал. А там жена, детишки, старики-родители... Сам понимаешь.

 – Неужели всё сожрали? – засмеялся Пётр.

 – Сожрали, – честно признался Харитон и виновато опустил голову.

 – Ну и на здоровье! Меня и без этого хорошо кормили!

 Провожая Петра в лагерь, Дарья приготовила гостинец. Положила в небольшое оцинкованное ведёрко два десятка яичек, кусок сала, несколько луковиц и подала Петру, когда он вскочил в седло.

 Пётр передал ведёрко Харитону, велев ему ехать вперёд, а сам свесился с седла и длинно поцеловал Дарью в губы.

 – Прощай, Дарьюшка. Бог даст увидимся, – шепнул он, не в состоянии сказать, от волнения, во весь голос.

 – Да как же увидимся, коли говоришь прощай!.. – зарыдала Дарья и припала к его ноге.

 У Петра от жалости появился ком в горле. Он на секунду заколебался, но тут же пришпорил коня и затерялся на извилистой лесной дороге. 

 А Дарья всё стояла и стояла, вся в слезах, и всё махала и махала ему вслед жёлтым полушалком.

 

 * * *

 Сильвестров был весьма рад возвращению Петра, но обстоятельный разговор отложил на вечер, сославшись на неотложные дела.

 Петро с неохотой пошёл в казарму и стал с нетерпением ждать вечера. Он помылся, побрился, написал домой письмо, почистил и подлатал одежду, а вечер всё ещё был далеко. Он взял, от безысходности, газету «Правда», лёг на кровать и стал читать, однако однообразные обширные статьи, безмерно восхвалявшие социалистический строй и его гениальных вождей, быстро ему наскучили.

 – Блядь! – не удержавшись, заругался он. – Какие они там все ушлые в Москве! Начисто захвалили один другого! – и, швырнув газету под кровать, закрыл глаза.

 – Лёшка, вставай! Какого хрена дрыхнешь? – взволнованно закричал в сумерках Харитон и стал бесцеремонно трясти Петра за плечо.

 Пётр схватил спросонья его за шиворот и, защищаясь от кого-то неведомого, инстинктивно перебросил через себя.

 – Лёшка, ты что? Сдурел?! – истерично закричал Харитон, шлёпнувшийся пузом на пол.

 – А чего нахрапом лезешь? Другой раз насмерть зашибу, – улыбнулся Пётр, сообразив, наконец, что никакого врага рядом нет, а всего лишь Харитон чертыхается лёжа на полу.

 – Чего-чего, Сильвестров тебя разыскивает! Нагоняй получишь, тогда узнаешь чего!

 – Харитон, всё нормально. Я знаю, зачем он ищет, – примирительно сказал Пётр и достал из-под кровати ведёрко с Дарьиными гостинцами. – Нагоняй, конечно, получу, но живой останусь.

 – Откуда это? – насупился Сильвестров, едва только Пётр перешагнул порог его кабинета.

 – Из деревни привёз.

 – Силой взял?

 – Нет. Гостинец.

 – Конечно! Ты же для них начальство!

 – Батя, это правда гостинец! – испугался Пётр гнева Сильвестрова и честно, как на исповеди, рассказал о своём приключении с Дарьей. 

 – Лиховый же вы, казаки, народец! Ничем не проймёшь! Ни войной, ни ссылкой!.. – с хохотом обнял Сильвестров Петра за плечи. – Но чтобы это было в последний раз! Понял?

 – Понял, батя. Как не понять. 

 – Ну, раз такой понятливый, то завтра опять поедешь в тайгу. И без приключений там! Ясно?

 – Ясно! – усмехнулся Пётр. 

 – А теперь марш яичницу с салом жарить! – скомандовал Сильвестров. – А я пока в шкафу фляжку со спиртом разыщу...

 

 

 Глава 30. ПИСЬМО

 

 На следующий день Сильвестров усилил Петра и Харитона ещё двумя местными людьми из числа охраны лагеря и опять отправил в розыск. 

 Лето и осень 1933 года Пётр Некрасов провёл со своей розыскной группой в скачках по тайге и всё это время с нетерпением ждал ответа из Москвы. Но ответа от Калинина не было. И тогда Сильвестров в январе 1934 года написал в Москву ещё раз. А Пётр всё скакал и скакал по тайге, и путь его всё чаще и чаще пролегал через деревеньку, в которой жила Дарья. В лагерь он приезжал только для отчёта перед Сильвестровым и опять исчезал. При любой другой надобности наведывался Харитон. 

 Пётр постепенно смирился с судьбой и перестал ждать ответа. В конце августа 1934 года он решил окончательно переселиться в тайгу и поехал к Сильвестрову за разрешением.

 Увидев Петра в лагере, к нему бегом кинулся товарищ по службе Ивашка-чуваш и по-волжски нараспев прокричал, нажимая на о:

 – Лёшка, тебе в конторе письмо лежит! У отдел кадры Семён Ильич! Помни, кто первая сказал, могорыч ставить будешь!

 – Прокопьев, не бреши. Харитон привёз мне письмо на прошлой неделе.

 – Значит, другая пришла.

 – Не может быть! Родители и жена неграмотные, раз в два месяца пишут.

 – Моя дела сказать, а твоя – верить! 

 – Прокопьев, погоди. Погорячился я, – поспешил извиниться Пётр, видя, что зря обидел товарища. 

 – То-то же!.. – тотчас оттаял чуваш. – Ивашка не брехло.

 В конторе Пётр сразу догадался, по загадочным взглядам служащих, что произошло что-то необычное. Его догадку подтвердил начальник отдела кадров. Он торопливо выхватил из шкафа старенькую скрипку и виртуозно провёл по струнам смычком. Скрипка тотчас ожила и заплакала мотивом «Калинки».

 – Пляши, Некрасов! Письмо получишь!

 – Этого ещё не хватало! – рассердился Пётр. – Не буду плясать в конторе!

 – Пляши-пляши! Может там такое написано, что ноженьки сами понесут тебя! Письмо-то правительственное!.. – потряс над головой конвертом Семён Ильич и снова виртуозно пустил в ход смычок. 

 Пётр любил танцевать в праздники под зажигательную музыку Семёна Ильича, но здесь, в конторе, перед начальством и портретами пролетарских вождей на стенах?..

 – Пляши-пляши! – настаивал начальник отдела кадров.

 И Пётр сдался. Положил фуражку на стойку, разделяющую посетителей и кадровиков и стал легонько выкаблучивать. Сначала одной ногой, потом другой – а затем одновременно обеими. Конторские служащие, сбежавшиеся на звуки музыки, принялись дружно прихлопывать в такт из коридора. Их поддержка приободрила Петра. Он разрезвился в тесноватой приёмной отдела кадров, опрокидывая ногами стулья. И в завершении пошёл вприсядку.

 – Вот это молодец! Вот это казак! – в одышке опустил смычок Семён Ильич и достал из конверта документ.

 В конторе тотчас воцарилась тишина. Люди ждали чуда. И оно произошло.

 – Дело товарища Некрасова Петра Константиновича пересмотрено. Допущен перегиб. Товарища Некрасова П. К. отправить по месту жительства за счёт государства! – на одном дыхании, не выпуская скрипку из рук, прочитал Семён Ильич главные пункты, опуская всё нежелательное для посторонних ушей.

 В конторе по-прежнему стояла гробовая тишина – все ждали чего-то ещё. И Семён Ильич торжественно выкрикнул:

 – Подпись. Народный староста М. И. Калинин!

 И вся контора взорвалась радостными криками: «Ура!.. Ура!.. Ура!..». Служащие обступили Петра со всех сторон. Они пожимали ему руку, хлопали по плечу, обнимали, и даже целовали. Каждый хотел лично поздравить счастливчика.

 Пётр с трудом отбился от искренних объятий конторского люда и опрометью кинулся к начальнику лагеря. Но того на месте не оказалось. Начальник любил движение и живую беседу с людьми на рабочих местах. 

 – Сильвестрова не видал? – крикнул Пётр прямо в ухо Ивашке-чувашу, бесцельно слонявшемуся возле конторы. 

 – На кухню пошёл! – попятился Ивашка от неожиданности.

 – Спасибо, чуваш ты мой дорогой! – обнял его Пётр, и побежал на кухню.

 – Лёшка, погоди. Что стряслось-то? – поинтересовался Ивашка, нажимая на о.

 – Калинин домой отпустил! 

 – Ура! Лёшку Калинин освободил! Ура!.. – радостно заокал Ивашка и побежал в противоположную сторону. 

 Сильвестров действительно был на кухне. Он сидел за столом и дегустировал из алюминиевой миски гороховый суп. Он в прошлом был военным человеком и на личном опыте знал, что пословица: «хорошо накормленный солдат стоит двоих голодных» – не преувеличение, и относится не только к солдатам.

 – Батя, ты спас меня! Спас! – прохрипел Пётр, задыхаясь от волнения.

 – Погоди, Лёшка, не ори. Присядь лучше к столу. Чайку попьём, а потом уже о делах поговорим, – охладил его пыл Сильвестров и зачерпнул полную ложку супа.

 – Батя, а как же письмо?

 – Какое письмо? – плутовато посмотрел на Петра Сильвестров, как будто на самом деле ничего не знал, и с присвистом схлебнул с алюминиевой ложки дымящийся гороховый суп.

 – Из Москвы! От Калинина!

 – Вот видишь, я же говорил!.. – торжествующе потряс Сильвестров ложкой над головой. – Михайло Иваныч любит справедливость. А ты не верил.

 – Я и сейчас с трудом верю. Закорючка, наверно, какая-то есть. Разве не так, батя?

 – Лёшка, сынок, а может, останешься?.. – с мольбой в голосе пробормотал Сильвестров вместо ответа. – Ты же теперь незапятнанный. Я назначу тебя на хорошую должность. 

 – Прости, батя, не могу.

 – Лёшка, оставайся. В деревне сейчас нелегко. Голодно, – настаивал Сильвестров. – А здесь ты и сам при куске хлеба будешь, и родителей деньгами поддержишь. 

 – А как же жена с сыном? – заколебался было Пётр.

 – А Феню, с Алёшкой маленьким, сюда привезёшь. Я отпуск тебе дам, командировочные на дорогу выпишу, – всякими путями пытался Сильвестров убедить Петра в необходимости остаться с ним – он за время новой встречи прикипел к нему душой ещё больше, чем в первый раз, и никак не хотел расставаться снова. 

 – Батя, не мучай меня. Ты же сам знаешь, как мы казаки к родине привязаны! – чуть ли не плакал Пётр.

 – Я знал, какой будет ответ. Но расставаться с тобой не хотел, как родной ты мне стал. Вот и надеялся на чудо, – с сожалением вздохнул Сильвестров. – Да я не в обиде, – хлопнул он Петра ладонью по плечу. – Ты, молодец! Хвалю! 

 – Батя, не расстраивайся. Я уеду, а твой родной Лёшка отыщется. Вот увидишь.

 – Уже отыскался. Вот извещение, – достал Сильвестров из нагрудного кармана гимнастёрки желтоватый, заляпанный печатями конверт. – Тоже обнаружили перегиб.

 – И что?.. Отпустили?

 – Нет, тюрьму заменили ссылкой. Тоже в эти края сошлют.

 – Вот это да! Вот это радость!

 – Да, для меня это великая радость. Но если бы ты остался, радость была бы ещё большей. У меня в семье было бы четыре Алексея. 

 – Батя, три. Я же Петро.

 – Нет! Тут ты Лёшка! И сын у тебя Алексей. И у меня Алексей!.. – потекли слёзы по щекам Сильвестрова. – И я сам Большой Алексей! 

 – Батя, ну не могу я остаться, – всхлипнул Пётр. – Страсть как соскучился по родным степям!

 – Ладно, Петя, не будем более бередить себе душу, – впервые, за многие месяцы, назвал Большой Алексей Петра настоящим именем. Утёр с глаз слёзы и стал прежним, твёрдым и мудрым в решениях Сильвестровым. – Пойдём собираться! – скомандовал он. – Дорога у тебя дальняя. Надо всё предусмотреть. 

 – Вместе? – обрадовался Пётр.

 – Вместе.

 – Правда, вместе? – всё ещё не верил своему счастью Пётр.

 – Да вместе. Вместе.

 Они вместе пошли на склад и взяли сухой паёк на дорогу. Потом вместе пошли в контору и получили проездные документы и причитавшиеся деньги. А потом Пётр пошёл прощаться с товарищами, а Сильвестров вернулся в кабинет и стал выбрасывать из шкафа на стол всё, что попадалось под руку: гимнастёрку, галифе, хромовые сапоги, смену белья, простынь, полотенце, консервы, чай, сахар, папиросы, мыло, новенький бритвенный прибор...

 – Где же этот хренов Харитон? – ругнулся он, достав из шкафа фляжку. Открутил её, принюхался: – Надо же, полная! – и кинул её в общую кучу. – Спирт тоже пригодится в дороге.

 В это время постучал в дверь и ввалился в кабинет Харитон с дерматиновым чемоданом.

 – Вот, у блатных выменял! Красавец! Лёгонький! – с восторгом хлопал он по бокам чемодана.

 – Ну чего ты его вертишь? – заворчал Сильвестров. – Любуется, как бабой! Ставь на табуретку и складывай барахло.

 – Всё что-ли?

 – Всё пихай! Всё! Форму, сапоги, бельё. В дороге всё пригодится.

 – Всё, так всё, – с готовностью поставил Харитон чемодан на табуретку и стал складывать в него вещи со стола.

 – А Петро где? – поинтересовался Сильвестров, складывая в вещевой мешок сухой паёк и туалетные принадлежности.

 – Какой Петро? – в удивлении посмотрел на него Харитон.

 – Ну, Лёшка.

 – А-а!.. В казарме с земляками прощается.

 – Беги за ним, – приказал Сильвестров. – Время не терпит.

 Харитон придавил коленом крышку чемодана и послушно кинулся к двери. Но на пороге столкнулся с Петром.

 – Наконец-то, – недовольно буркнул Сильвестров. – Машина должна с минуты на минуту подъехать, а он бродит где-то.

 Закончив сборы, Сильвестров, Пётр и Харитон присели на табуретки. Посидели по обычаю минутку молча и вышли на улицу. На улице Пётр и Харитон крепко обнялись.

 – Давай-давай, залезай в кабину, – стал поторапливать Петра Сильвестров. – Время не терпит. 

 – Прощай, браток! – хлопул Пётр Харитона по плечу и залез в кабину грузовика. – Кто знает, может ещё свидимся.

 Следом за Петром в кабину втиснулся Сильвестров и крикунул Харитону через приоткрытое стекло:

 – Лёшка, то биш Петро, тебя рекомендовал вместо себя. 

 – Я не подведу! Честное слово не подведу! – пообещал Харитон.

 – Ну гляди мне! – погрозил ему кулаком Сильвестров.

 На железнодорожную станцию Сильвестров с Петром ехали молча, каждый занятый своими думами. Только на станции Сильвестров разговорился. Он давал советы, как и при первом расставании, на все случаи жизни – как вести себя в дороге и как с начальством по прибытию на Родину, как отличить плохих людей от хороших, что теперь можно говорить и что нельзя, и всё просил не забывать его и хоть изредка писать письма. И надеялся, что судьба снова сведёт их когда-нибудь вместе.

 В привокзальном буфете они выпили на прощание по сто грамм водки, ещё раз перед дорогой посидели минутку молча и по-мужски, без лишних слов и эмоций, расстались.

 Расстались навсегда.

 

 Глава 31. ОБРАТНАЯ ДОРОГА

 

 В поезде Пётр Некрасов забился на верхнюю полку, – подальше от словоохотливых попутчиков, среди которых был всего один мужчина, – отвернулся к стенке и надолго ушёл мыслями в себя. Он думал о жене и сыне, о родителях, о Сильвестрове и его сыне, и о том, как жить дальше. 

 – Эй, служивый, – окликнул его пассажир снизу, – пойдём проветриться. А то все бока поотлежишь.

 – Это можно, – охотно согласился Пётр и спрыгнул с верхней полки.

 В тамбуре Пётр и его попутчик неожиданно столкнулись с группой отбывших срок уголовников – они тоже возвращались в родные края, на европейскую часть страны. Один из них – а это был Барсик – согнул пальцы и стал блатовать:

 – Оба-на! Лохи подвалили!

 Попутчик, шедший первым, досмерти перепугался и тотчас заскочил обратно в вагон . 

 – Ё-моё! Век воли не видать! – присвистнул, в удивлении, Барсик. – Лёшка нарисовался! 

 Уголовники сразу окружили Петра плотным кольцом и стали дружески хлопать его по плечу и совать свои папиросы. 

 – Как сам? – добродушно спросил Барсик.

 – Ничего, помаленьку. Сухой паёк только вчистую замучил. Третий день уже в пути.

 – Лёшка, подкатывай на нашу хату. Подогреем, – пообещал Барсик. – Ты же нам, в натуре, никогда подляну не совал. А это вовек не забывается. Верно, братва? – обратился он к своим. 

 – Да какой базар!.. Могёт рулить с нами!.. Он не борзый!.. – наперебой загалдели блатные, изучающе поглядывая на Гнедого.

 – Могёт, по ходу, – вяло буркнул Гнедой, здоровенный детина из окружения самого Барса, вальяжно завалившийся спиной на дверь вагона.

 – Спасибо, братва, за доброе слово, но я останусь в своём вагоне. А вот от свежих продуктишек не откажусь, если не ворованные.

 – Лёшка, всё в ажуре! До самого Челябинска будешь хавать за наши кровные! А там... – вздохнул Барсик. – Пути-дороженьки разойдутся. Ты попрёшь домой, а мы пошустрим на байдане* и обратно в лагерь.

 – Верняк. Там наша граница, – пробасил Гнедой.

 – Это ещё почему? – удивился Пётр.

 – Капусты у нас только до Челябинска. А там подготовим с десяток жирных* и кто не спалится, прошмыгнёт дальше.

 – А кто спалится?

 – Пришвартуют на нары.

 – А не лучше ли сэкономить и ехать спокойно?

 – Нет, Лёшка, – засмеялся Барсик. – Это не для нас.

 – А если все спалятся?

 – Такова доля воровская. А потом, кто знает, где теперь путёвее житуха...

 – Конечно на воле!

 – На воле, Лёшка, голод шустрит. Люди дохнут как мухи!

 – Не может быть!

 – Отвечаю! – опять стал гнуть пальцы Барсик. – В газетах про это, в натуре, не малюют. И по радио не вякают. Но малявы нам приходят с этапами путёвые, да и кони* ксивы* таранят.*

 – А мне родители ничего об этом не писали. 

 – Лёшка, лоховатый ты, в натуре, – осуждающе покачал головой Барсик. – Разве такие ксивы доходят? Писарь вместо них делает ходку!

 – Ладно, ребятки, пойду я. Спасибо, что обиду не держите за мешки, – смущённо сказал сбитый с толку Пётр и поспешил уйти из тамбура в вагон.

 – Да какая обида. Если бы ты тогда не впрягся за нас, кум* задолбал бы своими шмонами!.. – крикнул ему вдогонку Барсик, придерживая дверь ногой. 

 Уголовники слово сдержали. Барсик появился в вагоне Петра через пару часов, когда он тихо сидел в уголке, призадумавшись, а его попутчики азартно резались в карты. 

 – Вот, Лёшка, подогрев, – поставил Барсик рядом с Петром сумку.

 – Спасибо тебе большое! Спасибо! – вскочил с места Пётр.

 – Это от всей братвы, – смутился Барсик.

 – Да-да! Всем огромное спасибо! 

 – Лёшка, не грузи ты, в натуре. До Челябинского байдана будешь хавать, как путёвый бродяга. Отвечаю! – согнул пальцы Барсик и быстро удалился 

 – А чё это он тебя Лёшкой зовёт? – удивился попутчик.

 – Да погоняло они мне такое придумали, – с неохотой буркнул Пётр. 

 – Чего-о?.. – в растерянности заморгал глазами трусливый попутчик.

-------------------------

Байдан – вокзал, аэропорт (уголовный жаргон), иногда Бандан, редко Майдан.

Жирный – богатый (уголовный жаргон).

Конь – сотрудник тюрьмы, колонии, нелегально доставляющий осужденным запрещённые к хранению предметы (уголовный жаргон).

Ксива – нелегальная записка (уголовный жаргон).

Кум – оперуполномоченный (уголовный жаргон).

Таранить – тащить, приносить (уголовный жаргон).

 

 

 – Кличку.

 – А-а... Чё он там припёр? – заглянул в сумку попутчик. 

 – Продукты. Выкладывай всё на стол.

 После встречи с уголовниками Пётр Некрасов и вправду до самого Челябинска не испытывал затруднений со свежими продуктами, которыми охотно делился с попутчиками.

 На Челябинском вокзале, именуемом ворами байданом, они как-то сразу растворились в огромной европейско-азиатской массе народа, и Пётр их больше не видел.

 Вокзал поразил Петра объёмностью залов, красиво отделанных мрамором и кафелем, и наличием всевозможных бытовых услуг. Люди толпились всюду – особенно у билетных касс. Они окали, шокали, чавокали, непонятно тараторили на тюрских, кавказских и бог весть ещё каких языках. Здесь можно было увидеть, помимо европейской городской одежды, всякую другую – вышитые рубашки и широкие шаровары, форменные фуражки и лампасы, бурки и па-пахи, халаты и тюбетейки, мохнатые шапки и унты, и какие-то ещё невиданные, странные одежды неведомых для Петра народов. Они, облепив себя детьми, а некоторые, притворившись инвалидами, всячески пытались пробиться к окошку без очереди. 

 Сильвестров заранее знал, что с билетами в Челябинске будет туго, поэтому снабдил Петра рекомендательным письмом и велел незамедлительно идти с ним к начальнику вокзала. Однако Пётр ослушался – он целых два часа бесцельно шатался по вокзалу, любуясь его красотой. Он жил ранее в городе, но такого просторного и светлого здания никогда ещё не видел, а уж такого количества разноязыкого и разношерстного народа, тем более. Только полностью утолив своё любопытство, Пётр направился к начальнику вокзала и предъявил ему свои проездные документы.

 Тучноватый начальник вокзала оказался покладистым дядькой, как и большинство толстяков. Он внимательно выслушал Петра, искренне порадовался вместе с ним, что справедливость всё-таки восторжествовала, но билет выдавать отказался.

 – Так говоришь, сам Калинин перегиб обнаружил? – переспросил он.

 – Сам Калинин! 

 – И всё равно я тебе, браток, ничем помочь не могу. Нету у меня ни одного лишнего билетика. Не-ту!

 – А Сильвестров говорил, поможете... – с грустью вздохнул Пётр.

 – Ты знаешь Большого Алексея?! – в удивлении воскликнул начальник вокзала, и тут же поправил себя. – То бишь Сильвестрова?

 – Ах ты же!.. – хлопнул Пётр себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Вот! – протянул он начальнику вокзала записку Сильвестрова.

 – Ну это же совсем другое дело! – воскликнул начальник вокзала, прочитав послание Сильвестрова, и без задержки оформил билет.

 

 * * *

 С Челябинска до дома Пётр Некрасов ехал намного дольше, чем предполагал. Ему пришлось обменять на продукты питания почти все вещи подаренные Сильвестровым и дерматиновый чемодан Харитона. В рюкзаке у него ютились только сапоги, бритва, да пустая фляжка. На станцию Миллерово он прибыл под самый вечер. Налил на водокачке во фляжку воды и присел переобуться на валявшееся рядом бревно.

 – Командировошный, што ли? – прошепелявил пожилой горожанин и поставил пустое ведро под колонку. 

 – Командировочный, – подтвердил Пётр, обувая хромовые сапоги. 

 – Вещичек штой-то не густо? 

 – На жратву всё поменял, пока ехал.

 – А паёк не выдали што ли?

 – Выдали. Да на почтовом поезде пришлось с Челябинска до Миллерово добираться. А он не столько ехал, сколько стоял. 

 – А какого чёрта ты на него впёрся? – не унимался любопытный старичок. – Без денег остался што ли?

 – На какой достал, на такой и впёрся! – вспылил Пётр. – И это ещё по блату!

 – С Урала, значить, едешь? – добродушно продолжал интересоваться старичок.

 – Из Сибири, – пояснил Пётр, остывая. – Аж на монгольско-китайской границе был.

 – Сидел, што ли? – насторожился старичок.

 – Нет, отца ездил опроведать, – соврал Пётр.

 – Ага. Отец, значить, сидить.

 – Нет. Он там начальником лагеря.

 – Ух ты! – крякнул, в удовлетворении, старичок. – Везде, значить, наш донской люд нужон. Нигде, значить, без него обойтися.

 – Это точно! – вскочил Пётр и стал топтаться на месте, расхаживая новые сапоги.

 – А откель же ты будешь? – не отставал любопытный старичок. 

 – С хутора Ольховый, Мигулинской станицы.

 – Так теперь же всё по другому. Кашарские вы теперя, – подсказал старичок. – К хохлам присоединили вас. Штоба, значить, не дюже рыпались против советской власти.

 – Это не моего ума дело, – нехотя буркнул Пётр, с подозрением глядя на старичка. – А ты, как я погляжу, не дюже городской?

 – Не дюже, – охотно согласился старичок. – С ваших краёв. С хутора Брёхов. Правда он теперь Верхне-Чирским зовётся.

 – Вот это да! – обрадовался Пётр. – Тоже Мигулинский! 

 – Нет. Мы теперя боковские. 

 – Боковские? – удивился Пётр. – Так не было же такой станицы! Был хутор!

 – Не было, – опять охотно согласился старичок. – А теперя есть. Нашим хуторянам повезло. Они хоть и не Мигулинские, а всё же при казаках остались. А вот сетраковским, ольховским и вяжинским не позавидуешь. Отомстили красные казакам за восстание. Начисто распотрошили юрт.

 – Ладно, на месте разберусь, – погрустнел Пётр и забросил на плечо полупустой вещевой мешок.

 – А ты, никак, пеши пойдёшь на ночь глядя? – продолжал любопытствовать старичок.

 – Да тут рукой подать. Полсотни вёрст напрямую, – кивнул Пётр на северо-восток и пошёл.

 – Вот это казак! Сразу видать! Ничяво не боится! Ни ночи!.. Ни лихого люда!.. Ни волков!.. – в восхищении восклицал вслед Петру говорливый старичок, не замечая, что вода льётся через край ведра. 

 Петра уже ничто не могло остановить, даже ночь и длинный путь. Шёл он прямо через степь, самым коротким путём. В дороге передохнул только один раз и к утру был в окрестностях родно-го хутора. Он обошёл стороной торчавший посреди степи, будто одинокая женская грудь, древний скифский курган, называемый в народе Иванищихиным, поднялся к дубовому лесу и на опушке услышал чей-то громкий ораторский крик. Он остановился, прислушался. Крик повторился. И тогда он, прячась за кустами шиповника и боярышника, направился на голос и увидел на выпуклом холмике, напоминавшем ленинский броневик, Авдея Полякова. Авдей, подбоченившись левой рукой и вытянув вперёд правую, словно вождь мирового пролетариата, в очередной раз громко гаркнул:

 – Здравствуйте, дорогие колхозники!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – ответили с близлежащего грачевника потревоженные им птицы.

 – Должен доложить я вам!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – вторили грачи.

 – Он что, рехнулся? – удивился Пётр.

 – Что положение в моей, то биш в нашей, а точнее, в колхозной первой бригаде, которой я руковожу, сурьёзное...

 – Это же надо. С грачами разговаривает. Точно ополоумел! – утвердился в своём мнении Пётр и незаметно подкрался к Авдею сзади. – Здравствуй, Авдеюшка, – ласково начал он. – Это я – Петро Некрасов. Давай руку, вместе в хутор пойдём...

 – Да пошёл ты, куда Макар овец не гонял!.. – хохотом взорвался Авдей.

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – поддержали его грачи.

 – Ты думаешь, я умом тронулся?

 – Честно говоря, так я и подумал, – не стал отрицать Пётр.

 – Нет, брат, в своём я уме. 

 – А зачем тогда на грачей орёшь? 

 – Меня, понимаешь ли, бригадиром выбрали. И должен я нынче на колхозном собрании речь толкать. А какой из меня оратор сам знаешь. Вот я и обучаюсь.

 – Что тут скажешь, – усмехнулся Пётр. – Публику ты нашёл самую подходящую.

 – Кого нашёл? – насторожился Авдей.

 – Компанию.

 – Да уж какую нашёл!

 – А Наума-то Гащина за что с бригадиров сковырнули?

 – Эх, Петя!.. Знал бы ты, что у нас тут творилось в тридцать третьем году. 

 – Ну и что у вас тут творилось? – опять усмехнулся Пётр, не ведавший о размерах горя постигшем его земляков.

 – Голод! Больше половины хутора вымерло! В том числе и наш бригадир. Дюже уж он зверствовал в коллективизацию. Жену свою, Ефросинью, и ту отлупил.

 – Не бреши! Наум свою жену на руках носил!

 – Носил. Это точно. А тут держаком лопаты отлупил.

 – Да за что же он её так?

 – А всего лишь за то, что перекопала пустое картофельное поле и принесла домой полведра подпорченной колхозной картошки.

 – За полведра картошки? Не может быть!

 – Может. Ещё как может. Бил до тех пор, пока не отнесла в бригадную кладовую. Да что толку, Ефрем, небось, всё равно спёр.

 – Идейный был человек Наум. Только такие, наверно, могут построить коммунизм. 

 – Что идейный, то идейный. Да от той дурацкой идеи сам ноги протянул! – в сердцах выпалил Авдей, и тут же спохватился, вспомнив, что в эти неспокойные времена не всё можно говорить вслух. – Он, конечно, во многом был прав, да народ этим дюже обозлил. Перед смертью ему воды даже никто не подал.

 – А как мои? – едва слышно спросил Пётр, бледнея – до его сознания, наконец, стало доходить, что беда была действительно огромной. 

 – Да по-всякому... – замялся Авдей. 

 – Что значит по-всякому? – схватил его за грудки Пётр. – С ними что-то случилось? Говори скорее! Говори!

 – Жена с сыном живые. Родители тоже. А остальные повымерли. На что Дмитрий был могучий человек, а и тот Богу душу отдал.

 – Да неужели правда такой голод? – обессиленно опустил руки Пётр. 

 – Правда, Петя. Правда. Люди мёрли, как мухи по осени. Всю осоку и конский щавель выели по-над речкой. А в лесу не то что ягоды или жёлудя, дубовой коры нельзя было сыскать в человеческий рост. Ели всё подряд. Крыс, мышей, кошек с собаками. Доходило до того, что могилку даже кто-то раскопал свежую... 

 – Ну и дела! – вздрогнул Пётр, с трудом веря в случившееся. Он не был в те жуткие дни рядом с родными и земляками, воочию не видел ужасов голода и спровоцированных им страстей, оттого и не мог представить в полном объёме масштабов трагедии. Тем не менее ему стало не по себе и он примолк.

 – Да не переживай ты так. Теперь уже полегче, – стал успокаивать его Авдей. – Урожай новый собрали. Он хоть и паршивенький, а всё же получше прошлогоднего...

 – А что ты там про первую бригаду говорил? – перебил его Пётр. – У нас же третья была.

 – О-о-о! Да тут всё спуталось в один клубок! А точнее, распуталось. Разукрупнение произошло по правительственной... Чёрт! Забыл, как её кличут! Директире, что ли!..

 – Директиве, – подсказал Пётр.

 – Ну да, по директиве. Будь она неладна! Язык можно вывихнуть!.. Так вот, по энтой самой директире из нашего «Октября» сделали аж три новых колхоза. Вяжу разбили на «Будённый» и «Ворошилов», а у нас «Октябрь» остался. И теперь не просто «Октябрь», а «Красный Октябрь»! И в нём аж шесть бригад!.. В первой я и бригадирствую. А председателем у нас Громаченко – двадцатипятитысячник из Луганска.

 – А Романов куда делся? В Москву уехал что ли?

 – Нет. Другим колхозом руководит.

 – Ну и как вам работается при таком раскладе?

 – Вроде сподручнее стало. А то сгондобили* огромадину при одном-единственном фордзоне,* и скачи с ним из края в край! На дорогу больше времени уходит, чем на работу!

--------------------------

Сгондобить – сделать, сотворить, смастерить кое-как, в спешке, плохо.

Фордзон – Трактор. По названию американской фирмы Ford and Son (Форд и сын). Первые трактора «Фордзон-Путиловец» в СССР выпущены в 1923 году заводом «Красный путиловец», ныне «Кировский завод».

 

 – Да какая разница. Трактор-то всё равно один-единственный.

 – Не-е-т!.. В каждый колхоз пригнали! А годков через пять, мне кажется, в каждой бригаде будет по одному, а то и по два...

 

 Глава 32. СТРАННИЦА

 

 За разговором Пётр Некрасов и Авдей Поляков незаметно для самих себя спустились по длинному пологому склону в хутор, к самой речке и повстречали на дороге седовласую странницу в длинном тёмном платье, со сбитым назад чёрным полушалком, с перемётной сумой на плече и с рогатой палкой в правой руке, на которой болтался узелок, связанный из носового платка.

 – Тётенька, куда это ты на ночь глядя путь держишь? – участливо поинтересовался Пётр.

 – Абы подальше от этого непутёвого хутора!

 – И чем он тебе так не угодил? – удивился Пётр.

 – Народ в нём сатане продался!

 – Не бреши, кликуша!* – рассердился Авдей. – Люди наши порядочные!

 – А церкву зачем в клуню превратили? Это вам с рук не сойдёть!

 – Так это же не по нашей воле.

 – Всё одно с гулькин нос останется от хутора!

 – Ошибаешься, тётушка! – не уступал Авдей. – Колхоз наш вечно будет процветать! 

 – Нет, милок. Толькя до по поры, до времени. А потом пропадёть анчихристова власть.

 – И когда это будет? – пренебрежительно улыбнулся Авдей. – Может, завтра?

 – Не переживай, дождёшься. Ваше поколение как раз вымирать при этом будить.

 – Значит, мы доживём до этого? – переспросил, взволнованный Пётр. 

 – Бежим скорее, а то замордует! – схватил Авдей Петра за руку.

 – Доживёте-доживёте! – погрозила странница им вслед крючковатой палкой. – А не вы, так ваши дети!

 – Она что, полоумная? – спросил Пётр, когда отбежали на безопасное расстояние.

 – Уж она-то точно полоумная! – усмехнулся Авдей. 

 – У меня даже мурашки появились на спине от её слов, – вздрогнул Пётр.

 – От неё у всех мурашки бегут. Разве ты её не знаешь? 

 – Нет. Я больше на чужбине жил. А теперь вот в Сибирь занесло. 

 – Так это Егорова! Та самая, что на пару с Орловой... 

 – Да-да! – вспомнил Пётр. – Слышал. Красноармейцев порубили в девятнадцатом году. 

 – С тех вот пор бродит по хуторам. Неделю в одном дворе поживёт, неделю в другом, а где и на целый месяц задержится. Наши бабы святой считают её. Ни в чём не отказывают. 

 – А власти не трогают? Она же напрямую правду режет?

-----------------------

Кликуша – предсказательница, гадалка.

 

 

 

 – Да кто станет полоумную трогать. 

 – Вряд ли она полоумная, – засомневался Пётр. – Слишком взгляд ясный.

 – Да полоумная! Ещё какая полоумная! – стал горячо настаивать Авдей. – Она же после петли такое несёт, любого за это расстреляли бы.

 – Жуткая история! – опять вздрогнул Пётр.

 – А пойдём-ка со мной в контору?.. – вкрадчиво предложил Авдей, когда они поравнялись с бригадной хатой. 

 – Зачем? – насторожился Пётр.

 – Митинговать помогёшь. Ты же политечески подкованый. 

 – Нет! Мне с вами теперь не по пути! – категерочески отказался Пётр и заспешил домой, не обращая внимания на возгласы колхозников, повыскакивавших из бригадной хаты. 

 

 Глава 33. ЧЕСТЬ И ВЕРА

 

 В родную хату запыхавшийся от быстрой хотьбы Пётр ворвался сломя голову. Некрасовы в это время скромно завтракали. Мать и жена охнули от неожиданности и замерли в оцепенении. 

 Николай первым выскочил из-за стола и стал крепко обнимать брата. Евдокия и Феня за эти мгновения пришли в себя и тоже кинулись к Петру, со со слезами радости. Они обе повисли у него на шее – сначала мать, потом жена. А следом подбежал маленький Алёшка, обеими ручонками ухватился за ногу отца и захныкал, с перепуга. Пётр подхватил сынишку на руки и, целуя его, тоже заплакал от счастья.

 – Слава Богу, не калекой вернулся, – удовлетворённо буркнул Константин Степанович, вылезая из-за стола. Он терпеливо дождался своей очереди и горячо обнял сына. – Это же надо, по навету стали в тюрьму сажать, – осуждающе покачал он поседевшей головой. – То ли при дедах было. Казаку хватало икону поцеловать в суде, штоба доказать свою невиновность. Вот какова была честь!

 – А вера! Вера-то какова была! – зачастила мать. – Если виновный казак не отыскивался, служили молебен Ивану-Воину и ставили свечу кверху ногами.

 – Зачем? – живо поинтересовался Николай, радостно топтавшийся позади Петра.

 – Штобы совесть замучила арястанта! 

 – И чё, помогало что ли? – искренне удивился Николай.

 – Николка, сынок, ты будто совсем глупой! – повысил голос отец. – Конешно помогало! Проштрафившийся казак всегда признавался в своём грехе. 

 – И раскаивался перед народом, и перед самим Господом Богом. Вот какова была вера! – назидательно добавила мать.

 – Да. Честь и вера были раньше в почёте. Не так как нынче, – вздохнул, успокаиваясь, Константин Степанович и, немного помолчав, в раздумии, повелительно сказал: 

 – Накрывайте, бабоньки, на стол. Сразу и обедать будем.

 – А и накрывать-то уже нечего!.. – испуганно всплеснула руками Феня. – Одно сырое яичко осталось, да картошина в мундире!

 – Марш в курятник! Лови самую жирную курицу! – хлопнул ладонью о стол Константин Степанович и радостно захохотал.

 Ещё раз сытно позавтракав вместе с Петром, родные стали приставать к нему с бесчисленными вопросами. Пётр терпеливо и обстоятельно отвечал. Старался говорить попроще, больше о хорошем, чем о плохом. Но наивные вопросы не заканчивались. И Пётр не вытерпел. Вспылил.

 – Да что вы меня всё пытаете? О себе рассказали бы. Как это вы дедушку с бабушкой не уберегли? 

 – Эх, Петя!.. – всхлипнула Феня. – Голод не мамка рóдная. Никого не щадил. Всех чесал под одну гребёнку, да укладывал в сыру могилушку.

 – Федосья, замолчь! – одернул сноху Константин Степанович. – Мы и так много слёз повыплакали. Ему этого всё равно не понять. Он же своими глазами не видал...

 «Какой же несладкой была его доля в эти два года, раз он так постарел?..» – думал, притихший от горя Пётр, пристально разглядывая паутину глубоких морщин в уголках отцовских глаз и серебристую седину в его всё ещё густой, но уже местами клочковатой бороде. 

 – ...Дедушка с бабушкой своё пожили, сынок. Они уже были старенькие и слабенькие, – степенно продолжил Константин Степанович, не терпящим возражений голосом, выработанным им в тот самый день, когда он остался в семье Некрасовых за старшего, и стал за всё в ответе. – Оттого и не выдюжили они.

 – А дядя Дмитрий? 

 – А Димитрий сам виноват. Я ему тыщу раз говорил: «Не уходи из семьи – бесславно пропадёшь!» Нет, не послухал, ушился в другой конец хутора. Рази же набегаешься в другой край, коли у самих ноги от голода опухли и как деревянные колоды стали. Похоронить их по-человечески и то сил не было. В дерюжки всех позавернули – и Димитрия, и Ольгу, и дочерей... – поджал от волнения губы отец.

 – И что? – не дал договорить ему Пётр.

 – Да что! Спихнули всех, из последних сил, в общую могилу. 

 – Да, Петро, всех тогда так хоронили. А то и похуже, – поддержал отца Николай. – Люди совсем без сил были, для каждого не нароешься.

 – И дедушку с бабушкой?

 – Нет. Их похоронили по-человечески, – успокоил отец. – Я ишшо при силе был в то время.

 Пётр был подавлен словами родных. 

 – Деда Примака надо бы позвать, – сказал он сквозь слёзы. – Он что-нибудь весёленькое сболтнёт. Всё легче на душе станет.

 – Ишь, какой шустрый! – возмутился Константин Степанович. – А то без тебя ума не хватило бы!

 – Значит, тоже помер, – догадался Пётр по интонации отца.

 – Помер недавно, на девяносто пятом году. 

 – А я уж подумал... – с облегчением выдохнул Пётр. – От голода.

 – Не-ет. Никитишна в голод скопытилась. Это точно. Ничего не хотела жевать, что он ей совал. Ни пареную дубовую кору, ни конский щавель, перемешанный с жабреем... Про лягушек и мышей я уж и не говорю. А он ничего. Всеядный оказался. 

 – И нас выкормил... – всхлипнула мать и перекрестилась в передний угол. – Если бы не он, царство ему небесное, не выжили бы.

 – И словом и делом поддерживал, – продолжил Константин Степанович, выждав, пока жена перекрестится и всплакнёт. – Придёт, бывалоча, растормошит нас недвижимых и опухших с голоду, отваров всяких наготовит из корешков да травок только ему ведомых и с шутками-прибаутками отпаивает. А потом начинает всякой дрянью пичкать из ложечки, прямо как детей малых. Нас тошнит, наизнанку выворачивает, а он суёт и суёт ложку в рот. Такой вот был добрый и могучий человек. На ногах и помер на Ильин день. Сел утром на завалинку на солнышке погреться и тихонечко скончался, никому не докучая. Люди ходють весь день мимо двора, здороваются и всё удивляются – отчего это наш Ляксей Ляксеич ни с кем нынче не гутарить. Он-то, сам знаешь, какой неспокойный старичок был. Бывало так и кинется к плетню, и давай всем докучать, кто ни попадись: «Иде был?.. да чё видал?.. да чё слыхал?..» А тут сидить, как пянёк. Я ему под вечер стал орать из свово двора, аж до хрипоты: «Иди, Ляксеич, вечерять!» – няйдёть. «Иди, Ляксеич, в карты играть!» – опять няйдёть. Подумал, обиделся на чё-нибудь, и сам пошёл к нему поближе, с поклоном. Гутарю с ним битый час через плитень, а он сидить, вроде как живой, слухаить, а отвечать не желаить. И понимаешь ли... – запнулся Константин Степанович, и на его глаза навернулись слёзы. – Мог бы до ста годков играючи дотянуть. Да, видишь ли, без Никитишны своей никак не хотел жить. Любил её дюже.

 – Прямо так и сказал. Пожил бы ещё годков пять, да без Никитишны не стану. Скучно мне без неё на этом свете, – дополнил рассказ отца Николай.

 – На могилки надо завтра сходить. Помянуть всех... – начал Пётр, желая разрядить обстановку, но голос его тоже дрогнул и он закрыл лицо руками.

 – Пойди, сынушка. Пойди, – поддержала его намерение мать. – А в воскресенье в Сетраки наведайся. Там тоже чуть ли не все родичи повымерли. Даже дядя Лявонтий. Уж на что крепкий мущиняга был, такой же как и Димитрий. А вишь оно как... Голод никого не пощадил... – и запричитала, уже более не в силах сдерживать себя. – Господи! Да за что же ты нас так покарал? Мы же и молились... И в церкву ходили... И посты соблюдали... И божии праздники, как полагается, праздновали... И воров же среди нас сроду не было!.. И-и!.. – захлебнулась она слезами.

 Маленький Алёшка, глядя на бабушку, тоже разревелся, а следом за сыном заплакала и Феня. 

 – Ну-у!.. Будя ныть! Идите прибираться! – строго одёрнул женщин Константин Степанович и ударил ладонью по столу, так же хлёстко, как когда-то его отец Степан Кондратьевич, тоже на дух не переносивший женских слёз. Но сам, как любой истинный казак, подвыпив, любил всплакнуть, добрым словом поминая боевых товарищей и близких ему людей – так у казаков повелось исстари. После похода они собирались за общим столом, поминали всех погибших товарищей добрым словом и вином и, не стесняясь, горько плакали обильными слезами. А потом эта традиция внедрилась на генном уровне в обыденную жизнь. Если подвыпивший казак не всплакнёт – это вовсе и не казак.

 Не смея ослушаться главу семьи, все поспешно вскочили на ноги и пошли прибираться по дому и по хозяйству.

 – Сынок, ты же гляди в Кашары наведайся. Стань на учёт, – напомнил Константин Степанович Петру, собиравшемуся вместе с братом идти на баз прибираться. – А то опять пасодють сдуру. 

 – Ладно, схожу, – с неохотой буркнул Пётр и выскочил во двор. 

 

 

 

 Глава 34. МАРИЯ

 

 На первых порах Петра никто не трогал. Но ближе к зиме его в ультимативном порядке вызвали в правление колхоза.

 В правлении Пётр застал председателя Громаченко и Ефрема.

 – Ну, я пошёл, товарищ Громаченко! Я всё понял! – тотчас засуетился Ефрем и побежал к двери.

 – Опять навёл на меня какую-нибудь напраслину? – толкнул его плечом Пётр. 

 – Не напраслину! – огрызнулся Ефрем. – В колхозе все должны работать! 

 – Вот и работай, а не воруй! 

 – Некрасов! – строго посмотрел на Петра председатель колхоза. – Опять уклоняешься от строительства коммунизма на селе? Пятый месяц не выходишь на работу!

 – Я дома работаю. И почему опять?

 – Романов рассказывал, как ты не хотел идти на колхозную должность, когда вернулся с шахты. 

 – Так это же я в себе сомневался. Не в колхозе.

 – И он так говорит. Советует дать тебе какую-нибудь должность. Только я другого мнения. Раз попал в ссылку, значит, заслужил. Наша партия никогда не ошибается! 

 – Да, всякое бывает.

 – Что ты сказал? – занервничал Громаченко. – Ты у меня начальником куда пошлют будешь работать! И попробуй только откажись, враз в лагерь вернёшься! 

 – Вот напугал, – усмехнулся Пётр и вышел из кабинета председателя.

 – Вручную будешь дорогу чистить! – крикнул ему вдогонку Громаченко. 

 Петра действительно определили разнорабочим на бригадный двор и послали вручную чистить дорогу от снега на лютый холод.

 – Давай-давай! – с хохотом пронёсся мимо него на санях мстительный Ефрем. – Шибче! Шибче!

 Пётр в горячке расстегнул полушубок, зачерпнул горсть чистого снега и долго ел глядя вслед удаляющемуся Ефрему.

 

 * * *

 Целый месяц пролежал Пётр в районной больнице с воспалением лёгких, а когда выздоровел, в колхоз возвращаться не пожелал. В больнице как раз освободилась должность кучера, и он с удовольствием занял её. 

 Возил Пётр главного врача, старичка строгих правил, которого сразу же полюбил. Главврач хоть и докучал всем своей пунктуальностью, но не был сумасбродом, и даже не был придирчивым. Он требовал, чтобы каждый в точности исполнял свои обязанности, только и всего. А Петру это не было в тягость – он не боялся работы, был приучен к дисциплине ещё на шахте и к тому же любил лошадей. Главврач сразу это заметил и тоже полюбил Петра. Он стал доброжелательно интересоваться его служебными и личными делами и, видя, как тот тоскует по семье, разрешил ему по воскресеньям наведываться домой на непригодной уже к езде в упряжи старой кобыле. Пётр был безмерно счастлив и всегда привозил главврачу небольшой гостинчик: пяток яичек, бутылку жирного молочка, полбуханки свежеиспечённого хлебушка – от большего он категорически отказывался. Работали они мирно и понимали друг друга с полуслова. Однако между ними, вскоре, едва не возникли трения. Кони, находившиеся на попечении Петра, стали, ни с того ни с сего, худеть. Пётр ничего не мог понять. Он ухаживал за ними по-прежнему старательно – кормил овсом, поил вовремя, а они всё худели и худели, и скакали уже не так резво, как обычно. Пётр испугался, что его, ненадёжного в глазах большого начальства и милиции человека, могут опять обвинить в каких-либо злоумышленных действиях против советской власти и решил уволиться, но в последний момент догадался проверить корм. Он взял из ведра пригоршню овса, хорошенько помял его в ладонях и крайне удивился: в овсе совсем не было зёрен – сплошная шелуха. Пётр тотчас взял у завхоза ключи от хозяйственного сарая и полез на чердак, где хранился овёс (обычно это делал сам завхоз). На чердаке Пётр остолбенел от небывалого зрелища – перед ним на ворохе овса копошилась сплошная серая масса. Крысы резко и неприятно для человеческого слуха пищали, беспрестанно толкались, кусались, запрыгивали друг другу на спину и не обращали на пришельца никакого внимания. Пётр затупател ногами, засвистел и со всего размаха запустил в них ведро. Серая, бархатистая масса медленно и волнообразно расплылась от центра к краям и опять сомкнулась, поглотив ведро. Будто камень упал в воду, взволновал её и ушёл на дно. Пётр тут же запустил в крыс ещё одно ведро – и опять произошёл эффект падающего в воду камня. Такое, вызывающее поведение крыс взбесило Петра. Он схватил лежавшую рядом совковую лопату и стал отчаянно лупить неугомонных серых разбойников. И тут произошло непредвиденное – грызуны, поначалу опешившие и разбежавшиеся по разным углам, опять слились в общую, копошащуюся массу и волнами ринулись на обидчика. Они запрыгивали всюду – на грудь, на спину, на шею. Цеплялись за руки и за ноги, срывали одежду и в кровь раздирали тело. Пётр выронил лопату и кубарем скатился с чердака, разламывая по пути подгнившие, столетние ступеньки лестницы. Перед главврачом он предстал весь окровавленный, в изодранной в клочья одежде. У главврача даже пенсне свалилось с носа от неожиданности, но он быстро пришёл в себя. Созвал весь мужской состав больницы, вооружил лопатами, вилами, топорами, баграми и другими подручными средствами и повёл в атаку на крыс. Но крысы опять не струсили – они победили Петра и готовы были победить других людей, решивших испоганить им пиршество. Только с помощью факелов людям удалось разогнать отчаянных грызунов и спасти овёс, верхняя часть которого уже превратилась в шелуху.

 После удивительного инциндента с крысами Пётр и завхоз незамедлительно изготовили новый закром прямо в лошадином стойле и перенесли туда весь уцелевший запас овса, а подгнившие и подпорченные остатки перемешали с мышьяком. И всё, казалось, стало на свои места. Но спокойная жизнь была не для Петра. В начале июля 1935 года на имя главного врача Кашарской районной больницы пришло письмо из райкома партии с требованием откомандировать кучера Некрасова Петра Константиновича на работу в колхоз «Красный Октябрь» по просьбе его руководства.

 – Ты, Петя, обиду на меня не держи. Я обязан тебя отправить. Иначе нам обоим не сдобровать, – волнуясь, быстрыми движениями протирал платком стёкла пенсне главный врач и не решался поднять на Петра глаза, как будто он сам был в чём-то виноват.

 – Да что ты, Корнеич! Спасибо тебе за всё! Ты был мне как родной! – с благодарностью пожал Пётр обе руки главврача и, не желая более расстраивать старика, выскочил из кабинета.

 В душе у него всё кипело от очередной несправедливости. Он не знал, что и делать. Шёл куда глаза глядят и зашёл в столовую. Купил бутылку водки, тут же открыл её и залпом выпил прямо у стойки буфета половину гранёного стакана. Потом сел за пустой столик и стал оглядываться по сторонам. По соседству он увидел высоченного сухопарого хохла и окликнул его:

 – Эй, нерусский. Давай выпьем!

 – Ошибаешься, – возразил хохол. – Русский я. В документах так написано.

 – Да какой ты русский! Тавричанин!* Твоих предков ещё при Екатерине переселили на Дон с Полтавщины, да с Черниговщины.

 – Ты-то звидкеля знаешь?

 – Командир у меня в Гражданскую дюже учёный был.

 – За белых воевал?

 – За красных. А зовут меня Петром.

 – А я, Мыкола, – добродушно улыбнулся хохол, присаживаясь к столику Петра.

 – Что за ерунда, как хохол, так Мыкола!

 – Да что ты всё на хохлов прёшь? Мы такие же славяне, как и вы. Не зря же Киев Матерью городов русских зовётся.

 – Не совсем такие. Казак он и наоборот читается казак, а хохол – лохох.

 – Добре, дружэ, могёшь ты шутковати. Та тильки бачу я нэ дюже гарно у тебе на серци, раз з утра горилку пьешь, – перешёл Мыкола на своё, схожее с украинским наречие, и обнял Петра одной рукой за плечи.

 Пётр налил новому знакомому полстакана и доверчиво поведал ему обо всех своих злоключениях. Мыкола оказался добрым мужиком. Он понимал, что собеседнику необходимо выговориться, и терпеливо выслушал его. А когда он закончил, нерешительно спросил:

 – А можэ ты родичив у мисти маешь?

 – Да откуда у меня в городе родня, – с безразличием махнул рукой Пётр, но тут же догадался к чему клонит Мыкола. – Погоди-погоди! Есть родня! Муж сестры в Миллеровской милиции работает по вербовке. А один из его братьев там же офицером.

 – Вот-вот. Про це я и кажу. У Миллерово тоби добре буде.

 – Спасибо тебе, хохол ты мой дорогой! – вылил Пётр на радостях в стакан Мыколы остатки водки и побежал на квартиру собирать вещи. 

 

 * * *

 Отмахав пешком более сорока километров без единой передышки, Пётр вечером прибыл в город Миллерово на квартиру к Василию Федулову и застал там сестру Марию.

 – Ты-то как тут оказалась? – удивился он.

 – Пешком пришла.

 – Чуть ли не два дня в степи была! Представляешь? – выдохнул Петру в затылок Василий, вбежавший в комнату следом за ним с двумя большущими бумажными кульками. Один из них был горой заполнен кусками халвы, а из другого – пропитанного жиром – торчали рыбьи хвосты.

--------------------

 Тавричанине – переселенцы из южных районов Украины.

 – Маруся, и не страшно тебе было ночью? – продолжал удивляться Пётр.

 – А я ночь в селе Дёгтево переждала.

 – Всё равно нельзя ходить по степи одной! Это же опасно!

 – Ещё как, – вздрогнула Мария. – Волк всю дорогу шёл следом за мной.

 – Да ты что? И как ты от него отцепилась?

 – А я вспомнила, как наша сестрица Нюра обошлась со змеёй, и тоже стала говорить с ним по-доброму: «Волчёк, дорогой, отпусти нас с миром. Мы докучать тебе не собираемся. Мы идём в город папку опроведать.» И кинула ему кусочек сала, что свекры дали в дорогу, да скорей Василька стала укачивать, чтобы он криком своим, не дай Бог, не раздразнил его.

 – Ты и дитя полугодовалого с собой принесла? Отчаянная бабёнка! – осуждающе покачал головой Пётр.

 – А на кого же я такого малютку оставлю?

 – Надо было подождать попутчиков.

 – Ага, так можно целую неделю прождать! – возмутился Василий. – А то и больше! 

 – Нет, братик, – возмутилась и Мария, – как соскучишься дюже, так ничто уже не удержит. А волк попался добрый, до самого Дёгтево провожал. Один раз даже собак бездомных отпугнул.

 – А может, он сам из собачьей породы? Полукровок, какой-нибудь?

 – Не знаю. Всяко может быть, – спокойно сказала Мария, как-будто речь шла о маленькой дворняжке.

 – Интересное дело, – в раздумии пожал плечами Пётр. – Летом они, конечно, сытые. Но всё равно надо было дождаться попутчиков.

 – Ладно, не придирайся. Иди лучше взгляни на племянника. Точно на тебя, губошлёпа, похож!.. – шутил Василий, обрадованный нежданным, но близким его сердцу гостям. 

 – Неужели похож?

 – А как же! Ты же дядя рóдный!

 – С халвой-то чего носишься? – смущаясь, буркнул Пётр.

 – На работе паёк дали. По полкило на каждого.

 – Так тут же пять раз по полкило будет!

 – Сослуживцы пожертвовали свою долю. Марусю хочу хоть раз досыта накормить. Дюже уж она любит её!

 – Ой, Господи!.. Людей-то зачем беспокоил? – кокетничая, всплеснула руками Мария. – Хватило бы и полкило!

 – Я не за так. Я от табака на месяц вперёд отказался. Так что, не привередничай, доставай поскорее из шкафа посуду. Я тут ещё селедочку жирную принёс, с икоркой, как ты любишь...

 После сытного ужина, когда Мария ушла за занавеску кормить грудью малыша, Пётр поведал Василию о своей новой беде.

 – Интересно, какая сволочь тебе всё время вредит? Прибил бы, заразу! – загорячился Василий.

 – Брательник троюродный.

 – Ефрем, что ли?

 – А кто же ещё. 

 – Ну да. Он же теперь бригадир. Шишка большая!

 – Это точно. Сам уполномоченный у него в друзьях.

 – Ничего. Этот дурачок когда-нибудь сам себя перехитрит. Как Саня Петрунок в тридцать третьем году.

 – И что он натворил?

 – А разве ты не знаешь?

 – Так я же только в тридцать четвёртом из Сибири вернулся.

 – Он во время ночного рейда, когда ГПУ шерстило все дворы подряд, подбросил соседям своим, Меркуловым, мешки с ворованным зерном. 

 – И что, Меркуловых посадили за это?

 – Нет. Но только благодаря тому, что Дуня вышла ночью во двор по нужде и случайно заприметила под забором эти треклятые мешки. Похватали они с Иваном их под мышки и перебросили обратно в двор к Петрунку. И что ты думаешь?.. Когда всё обошлось, Саня набрался наглости и припёрся к Меркуловым требовать зерно. А получив от ворот поворот, пошёл с доносом в сельсовет. К Меркулам тут же нагрянули гэпэушники, но ничего не нашли и с досады обыскали двор Петрунка...

 – И что? 

 – Нашли в саду три мешка с пшеницей и в Сибирь его. А Дуня потом – в голод, детишек своих кормила лепёшками мучными, а не молотым жабреем, вперемешку с конским щавелем и дубовой корой, как все остальные. Мешков-то было, люди говорят, аж шесть штук!

 – Интересная история. Ефрема бы так проучить.

 – Ничего. Рано или поздно и он влипнет. Вот увидишь. А теперь пойдём спать. Тебе завтра надо свежим быть. Не куда-нибудь пойдёшь – в милицию!

 – А Егор поможет, как думаешь?

 – Должен. Офицер всё-таки.

 

 * * *

 Егор Федулов принял Петра по-землячески – с почётом. Усадил на мягкий стул, налил чаю и, прежде чем приступить к делу, долго и подробно расспрашивал о родном хуторе. А когда выведал всё, что его интересовало, стал въедливо вникать в проблему Петра.

 – Егор, ты пойми одно! – не вытерпев, вмешался Василий. – Ему никак нельзя обратно в колхоз! Посадят!

 – Просто так не посадят. Должен быть повод.

 – Будет повод! Не сомневайся! Он же с двадцатипятитысячником не в ладах!

 – Это серьёзное дело, – недовольно покачал коротко остриженной головой Егор и, подперев ладонями розовые, чисто выбритые щёки, задумался.

 Василий с Петром виновато притихли и, глядя на него, тоже призадумались.

 – Выход есть! – встрепенулся Егор, минуту спустя. – Надо срочно завербоваться на какой-нибудь важный государственный объект. 

 – А что это такое? – в нерешительности привстал с места Пётр.

 – Большой завод, стройка.

 – А на угольную шахту можно?

 – Сейчас узнаю, – взял Егор трубку телефона.

 На другом конце провода, к удивлению Петра, тотчас ответили.

 – В Лихую разнарядки есть, в Сорокино...* – перечислял Егор объекты, не отрываясь от трубки. 

 – Мне бы в город Шахты. На Воровского... – шепнул Пётр. 

 – На шахту имени Воровского мест уже нет. Только на Красина.

----------------------

Сорокино – с 1938 года г. Краснодон (Луганская область). 

 

 – Хорошо! Я согласен!

 – Он согласен!.. – кому-то весело сказал Егор, но тут же нахмурил брови и положил трубку.

 – Что-нибудь не так? – спросил Василий.

 – Нужна характеристика с последнего места работы.

 – За это, Георгий Фёдорович, не беспокойся. Я с Корнеичем... с главврачом... с начальником моим последним... – зачастил Пётр, вскочив на ноги.

 – Вот и хорошо, – по-свойски хлопнул его по спине Егор, встав из-за стола. – Гони в Кашары.

 Петро с Василием опрометью выскочили из кабинета Егора, забыв даже на радостях попрощаться с ним, и ускоренным шагом направились на железнодорожную станцию. Василий был в форме милиционера и быстро нашёл попутную подводу до Кашар.

 – Опять без семьи поедешь? – поинтересовался он, когда Пётр уже взобрался на подводу.

 – Нет. Без жены и сына не смогу больше. Как только устроюсь, сразу перевезу к себе.

 – А я хочу вернуться домой. Как только подработаю деньжонок на свою собственную хатёнку, пусть и совсем маленькую, так и вернусь.

 – И я не мыкался бы по чужим углам, Василий Фёдорович, будь моя воля!

 – Прости, братýшка. Лишнее сказал я.

 – Не время браниться. Давай лучше обнимемся на прощанье...

 

 Глава 35. НАДЕЖДА

 

 В 1937 году в стране была практически закончена «сплошная» коллективизация (поспешно объявленная завершённой ещё в 1932 году, но на самом деле приостановленная страшным голодом), объединившая в коллективные хозяйства девяносто три процента крестьян. В том же году советское правительство объявило на весь мир, что в Советском Союзе построен социализм – общество свободных и равноправных граждан. На самом же деле жизнь советского человека стала полностью зависима от государства. Человека в любой момент и по любому поводу могли арестовать, сослать в лагеря или даже казнить. Буквально все сферы жизни общества подпали под контроль коммунистической партии – любое инакомыслие жестоко каралось. Но даже в такой непростой, удушающей среде люди продолжали жить, творить и любить.

 В колхозе «Красный Октябрь» к осени 1937 года заметно поубавилось молодых мужчин, которым по приказу, изданному в апреле 1936 года наркомом обороны СССР Климентом Ворошиловым, отменившим ограничения в отношении службы казаков в рабоче-крестьянской Красной армии, разрешили, что означало – приказали, служить во вновь созданных этим же приказом казачьих дивизиях. В связи с чем в механизированных звеньях стали работать прицепщицами, наравне с мужчинами, молодые женщины.

 Надежда Барбашова одна из первых взялась осваивать мужскую профессию и, благодаря своей природной настырности, весной 1938 года стала передовиком социалистического труда.

 

 * * *

 Погожим апрельским днём 1938 года, когда солнце стояло высоко в зените, лаская землю нежными весенними лучами, на северной окраине хутора Ольховый появился коренастый мужчина средних лет с вещевым мешком за спиной. С каждым шагом, приближавшим его к родному дому, он становился всё нетерпеливее и нетерпеливее и всё ускорял и ускорял шаг. Он уже видел знакомые крыши домов, знакомые левады и среди них, между вербами и ольхами, редкие проблески извилистой родной речки. На горизонте отчётливо виднелась величавая, деревянная церковь с острой, высоченной колокольней, стрелой уходящей в ясное, безоблачное небо и с пузатым, словно репа, центральным куполом, обрамлённым вокруг четырьмя луковками малых куполов, указывающих все стороны света. Удивительная по красоте церковь была в центре большого хутора и, казалось, парила над ним в пространстве. Путник трижды перекрестился, завороженно глядя на самую красивую и высокую на всём Верхнем Дону деревянную церковь и уже не в силах сдерживать себя более, пустился вперебежку... и тут, впереди него, из-за лесополосы выскочила на дорогу женщина. 

 – Дуня! Дунечка!.. – хрипло, задыхаясь от волнения, прокричал путник и сломя голову кинулся вдогонку. – Дунечка!.. Ягодка моя красная!.. Солнышко ненаглядное!.. – шептал он мгновение спустя и, в порыве нахлынувших чувств, покрывал плечи и шею беглянки поцелуями.

 Но беглянка была не рада такому повороту событий. 

 – Ах ты же паразит! – вскричала она и, изловчилась, укусила путника за шею.

 Путник вскрикнул от неожиданности, но беглянку, очень уж походившую на ту женщину, которую он страстно желал видеть, из рук не выпустил.

 – Ты кто такая?.. – спросил он, в растерянности.

 – Сам-то ты кто такой, чтоб целовать меня? 

 – Прости, я обознался.

 – Все вы так говорите, когда хотите пожениховать.

 – Ну что ты?.. Я правда обознался. 

 – С какой стати, если я тебя не знаю?

 – Дело в том, что я местный, хуторской... Ты напомнила мне одну милую, безмерно дорогую моему сердцу женщину.

 – Обманщик ты большой, товарищ! – возмутилась девушка, пытаясь вырваться из рук незнакомого мужчины. – Я с самого рождения тут живу, а тебя сроду не встречала!

 – Это верно, – согласился путник, по-прежнему не выпуская девушку из рук. – Я с восемнадцатого года ни разу не был дома.

 – И где же ты столько лет шатался?

 – Память потерял я в войну.

 – А теперь нашёл?.. – усмехнулась девушка. 

 – Нашёл.

 – Поздновато что-то!

 – Да уж как вышло.

 – Ладно, отпусти меня! – приказала девушка, повысив голос.

 Путник с неохотой разжал руки и поинтересовался:

 – Зовут-то тебя как, заянька быстроногая?

 – Надя, – стеснительно улыбнулась девушка, но тут же спохватилась и представилась официальным тоном. – Надежда Барбашова.

 В голове путника тотчас резко стрельнуло, будто через неё проскочил электрический разряд. Он поспешно приложил пальцы к вискам, закрыв ладонями побледневшее лицо.

 – И сколько же тебе лет? – тихо проронил он, стараясь не выдать своих чувств.

 – Двадцать один.

 – Замужем?

 – Нет ещё. 

 – Такая красавица и без мужа? – удивился путник и открыл лицо. – Неужто казаки перевелись?

 – Не перевелись, но и по мне ещё не нашёлся!

 – А бежишь-то ты откуда?

 – С пашни. 

 – И что же там делала, такая красавица?

 – Прицепщицей работаю я. Мужчин-то наших молодых в армию забрали. То не брали, не брали, а тут бац!.. Всех разом. С чего бы это?

 – Раньше не доверяли. Наши-то аж два раза поднимали восстание против советов.

 – И ты восставал?

 – Нет. Я за красных по-дурости воевал, а потом ранение чуть ли не смертельное получил.

 – Ну гляди, чтобы точно за красных! – погрозила пальчиком Надя. – А то я комсомолка!

 – И каковы успехи у комсомолки?

 – Отлично! Нас с трактористом уже два раза премировали за перевыполнение нормы! Его рубахой и штанами, а меня платком и отрезом на платье. И даже на карточку снимали. В газету! – непринуждённо защебетала Надя, забыв про испуг.

 – Ну, если штанами и отрезом, то действительно передовики. Молодцы! – с усмешкой, но вполне искренне похвалил девушку путник.

 – Были передовики!.. – дрогнул голос ударницы. – А теперь отстающие будем.

 – Это ещё почему?

 – Подшипник выжимной полетел.

 – Это не смертельная беда. Беги скорее в бригаду за новым, подсоблю. Я в этом деле мастер.

 Надя уговаривать себя не заставила, тотчас сорвалась с места и что есть духу помчалась на бригадный двор.

 – Хороша! – воскликнул путник, глядя ей вслед. – Вылитая мать! 

 

 * * *

 Константин и Евдокия Некрасовы хозяйничали во дворе, когда к их плетню подошёл путник. Константин наливал из ведра в жестяное корытце курам воду, а Евдокия понемножку набирала из завески зерна и, реденько рассыпая его по земле, пронзительно кричала: 

 – Цып-цып-цып! Цып-цып-цып! 

 Путник постоял минутку у ворот, с радостным волнением наблюдая за неторопливой, обыденной суетой хозяев, и решительно вошёл во двор, желая бойко поприветствовать их. Но в последнюю секунду всё-таки стушевался и его приветствие прозвучало до смешного невнятно.

 – Здорово ночевал, коль не шутишь, – ухмыльнулся хозяин, с подозрением глядя на незваного гостя.

 – Дядя Константин, неужели не узнаёшь? – всё ещё несмело спросил гость.

 – Не признаю. А чей же ты будешь?

 – Племянник я ваш, Степан Некрасов. 

 – Не бреши! Наш Стёпка погиб!

 – Да живой я! Вот же!.. Перед вами.

 – Евдокея! – окликнул жену Константин. – Глянь, разве похож на Стёпку?

 – Да вроде не дюже, – не сразу ответила Евдокия, долго приглядываясь к гостю. – Стёпка покрасивше был.

 – Тьфу-ты, чёртовы бабы! У них всегда одно и тоже на уме! – сплюнул с досады Константин и тоже стал приглядываться к гостю. – Верно. Не дюже похож, – заключил он после пристального осмотра. – Наш Стёпка теперича постарше был бы. 

 – В хороших людях жил!.. – рассмеялся путник. – Вот и не состарился.

 – Ты мне тута не темни! – строго одёрнул его Константин. – Петро своими глазами видал как Стёпку убили!

 – Убили, да не совсем. Казачка одна вдовая подобрала меня полумёртвого в степи и выходила.

 – А отчего же ты столько лет не объявлялся?

 – Память отшибло, когда насмерть раненый с коня упал.

 – А теперь вспомнил?

 – Теперь вспомнил.

 – И как же, позволь поантересоваться?

 – В тридцать седьмом году в степи грозой шарахнуло.

 – Так теперь-то тридцать восьмой!

 – Не мог я сразу вернуться. Спасительница моя, Пелагеюшка, при смерти была.

 – А опроведать отчего не приехал?

 – Боялся, что сил не хватит назад вернуться. А для Пелагеи это было бы невыносимым страданием перед смертью. 

 – Тогда весточку прислал бы.

 – Что говорить о весточке, коли вы глазам своим не верите.

 – Вживую, конешно, убедительнее, – согласился Константин. – Да и прежде чем слать весточку, надо было знать, остался ли кто-то в живых посля голода.

 – Я знал.

 – Откель же?

 – На мельницу ездил в станицу Мешковскую. Там ольховцев и вяжинцев всегда много.

 – Нам люди про тебя ничего не рассказывали! – встряла в разговор Евдокия. – Тоже не узнали, что ли?..

 – Это точно. А я выдавать себя преждевременно не стал. Пелагею хотел спокойно похоронить. На глазах сгорала она.

 – Щас я пошлю кого-нибудь за Николкой на бригадный двор. Уж он-то вмиг опознает. Вы же росли вместе, – всё ещё продолжал сомневаться Константин. – И если ты точно Стёпка, то кстати. Нашего роду дюже поубавилось посля голода.

 – Не надо никого посылать! Не надо! – закричал Николка, как раз прибежавший домой на обед, и, обескураженный небывалым событием, заговорил с родителем на повышенных тонах – чего ранее в семье никто и никогда не делал:

 – Папаня, да ты чё? Спятил? Неужели правда родного племянника не узнаёшь?

 – Ты на отца-то голос дюже не повышай! А то я тя живо приучу к порядку! – рассердился Константин, но тут же остыл и смущённо пробурчал, прощая сыну на этот раз недопустимую в казачьей семье бестактность. – Ишь, моду взял. Отцу перечить. Можить и Стёпка. Рази же доразу опознаешь. Я ж его пацаном в последний раз видал.

 – Да он! Он! Гляди! – кинулся Николай к Степану и задрал ему рубаху. – Видишь, рубец на спине? Это он распорол, когда с грушени сорвался.

 – Прости, Стёпушка, старика непутёвого. Прости, – обнял Константин Степанович племянника дрожащими от волнения руками. 

 

 * * *

 – Данилу, папаню твоего, красные под церквой расстреляли в восстание. И про тебя же Петро новость принёс. Вот и не вынесла мамка твоя, Авдотьюшка, такого лютого горя. Померла. Оно и понятно. Сразу обоих лишилась... – расплакался вечером за столом Константин Степанович, выпив за здоровье и удивительное возвращение племянника три рюмки водки. 

 – Не расстраивайся так, не надо, – стал мягко успокаивать дядю Степан. – Я про родителей всё знаю. Почти перестрадал. 

 – Вот и молодец. Жизня, она хитрая штука, – сразу успокоился Константин и у него возник очевидный, но почему-то до сих пор не пришедший на ум вопрос. – А ты навовсе к нам, али как иначе?

 Степан набрал полную грудь воздуха и с облегчением выдохнул:

 – Насовсем!

 – Это правильно. Дома завсегда лучше, – обрадовался дядя и пододвинул поближе к племяннику сковородку с картошкой. – Ешь, да подюжей. А мы с Николкой пойдём на баз прибираться.

 – И я с вами! – подскочил с места Степан.

 – Нет-нет! Оставайся! – категорично возразил Константин. – И ты оставайся за канпанию, – приказал он Николаю. – Я сам нынче разберусь со скотиной. 

 – А с Дуней как?.. – спросил Николай Степана, когда отец вышел из комнаты. – Сойдёшься?

 – На это надежды мало.

 – Отчего же? Надежда всегда должна быть.

 – Разбитого, боюсь, не склеить. Да и дочь у неё взрослая. Красавица!

 – Надежда Барбашова видная девка. Кто только не сватался к ней – всем от ворот поворот вышел. Некогда ей, видишь ли. Коммунизм строит. И причём, у неё есть искренняя надежда построить его. А у тебя в более простом деле нет надежды. 

 – Интересно, почему она не Бушуева?

 – Дуня развод оформила со своим супостатом. Тебя ждала.

 – Не может быть! Меня же все убитым считали!

 – Это точно. Да только не она. Я сколько раз говорил ей: «Выходи за меня.» А она всё твердит: «А если вернётся?» Так и остался из-за неё холостым. 

 – Не ожидал такого!.. – ревниво буркнул Степан. – Не ожидал.

 – Не стреляй в меня так своими зелёными глазищами! Не стреляй! Я тоже тебя погибшим считал! – стал оправдываться Николка. – Я же хотел как лучше. Чтобы не маялась она одна с дитём малым. Да и любил я её с детства втихаря...

 – Ладно, что было, то было, – отодвинул Степан от себя сковородку с жареным картофелем. – Я сам небезгрешен. Хоть и не по своей воле, а всё же таки был женат. И жил счастливо.

 – Да ты ешь! Ешь! – услужливо толкал Николай сковородку обратно к Степану, понимая, что сболтнул в данной ситуации лишнее. – Картошка хорошая. На сале жареная. С луком.

 – Нет, я лучше за двором на лавке посижу. Мозгами пошевелю, – встал из-за стола Степан. – А потом пройдусь по хутору, с людьми поговорю. 

 – Только с Ефремом будь поосторожней. Особо не доверяйся.

 – Это ещё почему? Он же дружок наш по игрищам. И родня, как-никак.

 – Да сволочной он стал. Завистливый. Петра из хутора выжил из-за должности. И тебе запросто может навредить. 

 – Мне-то за что?

 – За Дуняшку. Этот гад приставал к ней в голод. До сих пор не успокоился. Он у нас, видишь ли, бригадир. Могёт против шерсти погладить, паразит!

 – Ничего, разберусь как-нибудь, – угрюмо буркнул Степан, не придавая особого значения словам Николая. 

 

 * * *

 С работы Надя вернулась как-никогда рано. Игриво подбежала к матери, расцеловала её в обе щёки и затараторила:

 – Мамочка!.. Мамочка!.. Что я тебе расскажу!..

 – Что, Наденька? Что, комсомолка моя дорогая?.. – улыбнулась Дуня, весьма удивлённая выходкой обычно сдержанной в эмоциях дочери, и стала нежно гладить ладонями её волосы. – Что-то раньше ты не была такая ласковая. Влюбилась, что ли?

 – Мамочка, в наш хутор пришёл чужой мужчина! Представляешь? 

 – Представляю, – ещё шире улыбнулась Дуня. – Но с трудом.

 – Если бы не он, быть бы нашей бригаде в отстающих! Золотые руки у человека! Враз трактор починил! И из себя ничего, хоть и не первой уже молодости. За такого и я бы замуж выскочила. Надёжный он. Сразу видно.

 – А зачем он пришёл? – тотчас сошла улыбка с лица матери.

 – Жить. Он из нашевских. Двадцать лет в хуторе не был.

 – И чей он? – выпустила дочь из объятий Дуня и обессиленно прислонилась к стене.

 – Мой будет!

 – Не дури! Говори правду!

 – Не знаю. Сама спросишь, коли так интересно. Я в гости его позвала.

 – И ты думаешь придёт?

 – Придёт, куда он денется!.. – балуясь, вприпрыжку заскакала Надя к окну, как резвая, задиристая козочка, и, набросив себе на голову тюлевую занавеску, стала вглядываться в поздние весенние сумерки. – Ой!.. – пискнула она вдруг. – Да он уже пришёл! У плетня стоит, а войти не смеет.

 – Зови, раз пришёл, – приказала мать, бледнея.

 Надя тотчас выпорхнула на улицу и за руку, словно на прицепе, втащила в хату своего нового знакомого.

 – Стёпа!.. – со счастливым стоном бросилась Дуня к гостю на грудь. – Живой! Я всегда это знала! Всегда! Где же ты столько лет пропадал?..

 – Да война это всё. Война проклятая, – застыл на одном месте Степан.

 – Во даёт! А говорил Иван, обманщик! – занервничала Надя, и на её правдиво-чистые голубые глазки навернулись слёзы.

 – Иваном я стал, когда память потерял, – сказал гость, смущаясь. – А до этого был Степаном и с мамкой твоей бегал на игрища.

 – А что же ты, помошничек, сразу мне об этом не сказал? – всхлипнула Надя.

 – Не думал, что ты меня знаешь.

 – Знаю! Ещё как знаю! Это отца она никогда не вспоминает! А тебя-а!..

 – Видно, не вовремя я?.. – в замешательстве сказал Степан, вопросительно глядя на Надю. – Пойду, наверно.

 – Да чего уж там. Оставайся, раз пришёл. Угощать будем, – снисходительно, но всё ещё с явной обидой в голосе сказала Надя. 

 – Да-да! Пойдём к столу! Пойдём скорее! – схватила Дуня Степана за руку. – У нас даже бутылка вина есть! 

 – Погоди, Дуня, – засмущался Степан. – Я тут гостинец принёс.

 – Ну давай, раз принёс! 

 – Извини, ради Бога, не тебе... – совсем засмущался Степан, достал из кармана брюк маленький, затёртый лоскуток рыжего бархата и протянул его Наде – в лоскутке были серебряные серёжки, сверкнувшие от луча лампы прозрачной зеленью больших овальных изумрудов. 

 – Мне?.. – удивилась Надя. 

 – Тебе. За день рождения.

 – Ух ты-и!.. – не сдержалась Надя, взяв серьги в руки. – Красивые какие!

 – Примерь, – сдул Степан с серёжек ворсинки бархата.

 – Нет. Для меня они слишком дорогие. Я же комсомолка! Да и с дня рождения уже целый месяц прошёл... – заколебалась Надя. 

 – Примерь-примерь, – настаивал Степан. – В марте я никак не мог сделать подарок. Не знал я тебя ещё. Да и серёжек у меня тогда не было.

 – Старинные. Таких теперь, наверно, не делают?.. – продолжала бороться с чувствами Надя.

 – Дядя Константин дал. Мамины. А ей от бабушки по наследству достались. А той от прабабушки... Так и передаются они из рук в руки по женской линии. Говорят, ещё пра-прадедушка привёз из похода. 

 – Такие не возьму! Такие ты должен подарить своей дочери!

 – Подарил бы, если бы она у меня была, – вздохнул Степан с грустью.

 – Будет! Тебе же, наверно, не больше сорока лет! 

 – Точно, – подтвердил Степан. – Летом будет сорок.

 – Ну вот видишь! – вернула Надя серёжки Степану. – Совсем ещё молодой. Будет у тебя дочь.

 – Вряд ли... – вздохнул Степан с ещё большей грустью. – Поздновато уже мне.

 – Будет-будет! Да хоть бы я рожу! Возьмёшь такую замуж? – подбоченилась Надя, показывая свою стать.

 – Надя, да бери ты эти серёжки! Бери, ради Бога! – нервно вмешалась в разговор Дуня, видя, что дочь не на шутку влюбляется. – Они по праву принадлежат тебе!

 – Ну что ты говоришь? По какому ещё праву? – занервничала Надя, не меньше матери.

 – По обыкновенному. Это серёжки твоей бабушки. Она сердцем почувствовала, что ты её родная внучка. Сама хотела их подарить, когда тебе ещё четыре с половиной годика было. Очень хотела! Да я, дурёха, уговорила её подождать до поры до времени. Боялась, что жизни нам спокойной не будет, когда люди узнают про мой грех. Я же не знала, что она всего через полгода помрёт от тоски по мужу и сыну. Помнишь, как она встретила нас на дороге и показывала эти серёжки? Помнишь?.. – совсем разнервничалась Дуня.

 – Про серёжки не помню. А что бабушка какая-то держала меня на руках и целовала, помню, – призналась Надя, сквозь слёзы. 

 – Это была мама Степана! Твоя родная бабушка! 

 – А ну тебя!.. – заплакала Надя, схватила с рук Степана серёжки и убежала в свою комнату.

 – Неужели это правда?.. Неужели Надя моя дочь?.. – схватился за голову Степан, оглушенный неожиданной новостью.

 – Истинная правда! Перед Господом Богом клянусь! – перекрестилась Дуня в передний угол. – И если бы я знала, перед тем как в речке топилась, что беременная, ни за что не сломили бы они меня! Ни за что!.. Я бы старому Бушуеву всё рассказала. А он точно не захотел бы пускать в свою фамилию чужую кровь. Породой дюже кичился. 

 – А когда узнала, отчего не рассказала?

 – Так я же полупомешаная до самых родов была. А как Надюшка на белый свет семимесячной появилась, так и вовсе заводить об этом разговор не было смысла. Да и ты вскорости погиб.

 – Семимесячная должна была в январе родиться, – догадался Степан, несмотря на жуткую оторопь. 

 – Да вовремя она родилась! От тебя! Это вся родня подумала, что семимесячная. И переубедить их невозможно было бы. Кто согласился бы на позор?

 – Ну и дела!.. – совсем оторопел Степан. – И как мне теперь быть?

 – Как скажешь, так и будет.

 – С вами останусь.

 – А может, какое-то время, пока она дуреха обвыкнется, со своими поживёшь?.. – умоляюще посмотрела Дуня в глаза любимого, несмотря на жгучее желание быть вместе с ним сию же минуту.

 – И то верно, пойду я, – с готовностью согласился Степан, ещё не переваривший разумом случившегося.

 – Погоди! – ухватила его за рукав Дуня. – Место наше не забыл?

 – Такое не забывается. Столько там травы истоптано.

 – Тогда жди, приду через часик. 

 – Ягодка моя! Я прямо сейчас туда побегу!.. – торопливо ткнулся Степан пересохшими от волнения губами в такие же сухие, как и у него, губы любимой и выскочил из хаты.

 

 * * *

 Ждал Степан Дуню под старой грушеней со страдальческим нетерпением и истолок целую поляну травы, прежде чем решился на старый условный сигнал. Он сложил трясущиеся ладони ковшиком и стал пронзительно и нервно кричать сычом, как в давние, юные годы.

 – Да тут я! Тут! – закричала Дуня, со всех ног мчавшаяся по высокой густой траве с косынкой в руке и, теряя силы, упала Степану на грудь. 

 – Дунечка, ягодка моя! Говорила, через часик. А уже три, небось, прошло. Где же ты была? – в волнении вопрошал Степан.

 – Да нет же, часик всего прошёл! Часик!.. – ласково успокаивала его, начисто запыхавшаяся Дуня.

 – А я думал, целая вечность. Боялся, что ты вовсе не придёшь.

 – Да куда же я теперь от тебя денусь? Куда?.. 

 – Никуда! Никому я теперь тебя не отдам! Никому!.. – подхватил Степан Дуню и побежал с нею на руках по траве, и споткнулся, и они вместе упали... И Дуня долго и радостно ликовала в голос, как в первый раз. 

 

 * * *

 Степан устроился работать в колхозную бригаду трактористом и зажил активной, счастливой жизнью. Одно только его омрачало. С Дуней они встречались тайком от дочери, в вечерних сумерках. И всё же Надя однажды их застала у своего двора. 

 – Погоди, к нам кто-то идёт! – стала вырываться Дуня из объятий Степана, страстно целовавшего её.

 – Ну и что? Некого нам больше бояться! Ты теперь навсегда моя! Навсегда! 

 – Да это же наша Надюшка! Убегай скорее! Убегай! – толкнула Дуня Степана в грудь кулачками.

 – Ёлки-палки! – испугался Степан и побежал, пригибаясь, рядом с плетнём. 

 – Доченька, где это ты так припозднилась? – первой заговорила Дуня, когда Надя приблизилась к ней быстрыми шагами.

 – Я-то в клубе была, на комсомольском собрании. А вот где ты пропадала? – с ревностью в голосе ответила Надя. 

 – К тёте Наташе за сахаром бегала. У нас начисто кончился. А я завтра с утра взвар новый затеялась варить... – зачастила Дуня, волнуясь. 

 – Да видела я твой сахар! – перебила её Надя, всё ещё с ревностью в голосе. – Вы бы уж сходились, что ли?.. – вопросительно посмотрела она на мать. – А то в подоле принесёшь. 

 – И принесу! – возмутилась Дуня. – Раз от тебя не дождёшься!

 – Конечно, принесёшь, – ухмыльнулась Надя. – Шастаешь по левадам, как девчонка.

 – Доченька, это же мы за старое отыгрываемся, – поменяла Дуня возбуждённый тон на ласковый. – Нам-то толком не довелось по игрищам побегать. Это теперь, бегай не хочу. А тогда родители жуть какие строгие были.

 – Ладно. Пойдём в хату, поблуда ты моя неугомонная!.. – ласково обняла Надя маму. – Прохлада уже на землю спускается.

 

 * * *

 Надя, обманувшаяся в своих чувствах, долго дулась на отца и всё старалась обходить его стороной, хоть и работали они в одной бригаде. Но в канун Троицы всё же подошла, когда он ремонтировал в поле трактор. 

 – Приходи к нам завтра рано поутру, – несмело заглянула она под колёса.

 – У вас что-то стряслось? – заволновался Степан. 

 – Стряслось, – тихо буркнула Надя и пошла в степь, напевая модную среди молодёжи песенку про тракториста. 

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 

 – Да что случилось-то? – взбудораженно закричал Степан ей вдогонку и больно ударился головой о днище трактора.

 – Троица завтра. Вместе поглядим, как праздничное солнышко играет на небе...

 

 * * *

 На Троицу Надя спозаранку надела новое сатиновое платье, хорошо сочетавшееся зелёным оттенком с переливом изумрудов в серебряных серёжках, подаренных отцом, и принялась посыпать полы чабрецом и весело напевать:

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 Прокати нас Петруша на тракторе,

 До околицы нас прокати...

 

 – И чего это ты, трактористочка моя, нынче так принарядилась? – удивилась мать, водружая на середину стола большой свежеиспечённый каравай, украшенный взбитыми белками и покрашенным в разные цвета пшеном. – На работу пора, а она принарядилась и песни мурлычет. Разве не пойдёшь?

 – Праздник, вот и принарядилась. А на работу пойду чуть позже. 

 – С каких это пор Троица стала для комсомольцев праздником?

 – У меня праздник по другому поводу.

 – И по какому же, интересно было бы знать?

 – Замуж собралась.

 – Неужто смирила гордыню? – удивилась мать.

 – Смирила. Жди вскорости сватов, – врала Надя напропалую.

 – А как же их без отца принимать? Грех!

 – Знаю, что грех. И как только он придёт поздравить нас с праздником, ты его не отпускай. Хватит вам, как семнадцатилетним, в левадах обниматься. От людей стыдно!

 – Да разве он придёт?

 – Придёт. Не переживай.

 

 * * *

 Ночь перед Троицей Степан провёл в бессонице. Измучился весь, исстрадался душой и с постели вскочил задолго до рассвета. Начисто выбрился, надел новую рубаху, и как только солнышко выглянуло из-за горизонта, играя длинными, золотистыми лучиками, бросился к самым дорогим своим людям. Но когда приблизился к их дому, его взяла оторопь: «А вдруг не ждут?..», и прошёл мимо, и пошёл по длинному хутору в северный его край – к истокам реки Ольховой. Там он постоял в задумчивости на берегу, побросал в воду, успокаивая нервы, засохшие прошлогодние шишечки, срывая их с рядом растущей ветвистой ольхи, попил из родника, фонтанчиком бьющего из-под песчано-глиняной кручи холодной, до синевы прозрачной воды, успокоился и пошёл обратно. Дуня и Надя с нетерпением ждали его, забивая своё нетерпение ненужной, давно сделанной работой. Они в который уже раз заново украшали комнату молодыми тополиными веточками и переставляли на столе, с места на место, посуду. И когда он наконец-таки пришёл, не сговариваясь кинулись к нему на грудь и разрыдались от счастья. Степан крепко прижал их обеих к себе и по его щекам тоже покатились слёзы счастья.

 – Ладно, хватит реветь! Поешьте и скорее на работу, а то врагами народа станете, – первой пришла в себя Дуня и кинулась хлопотать у стола.

 – А как же праздник? – всё ещё всхлипывала Надя на груди отца и по-детски жалобно смотрела на мать.

 – Не переживай, вечером соберёмся за этим самым столом и отгуляем за все годы и за все праздники сразу! – успокоила её мать. 

 – Да, доченька. Да. Так отпразднуем! Так отпразднуем!.. – гладил Степан Надю рукой по голове и по его щекам продолжали катиться слёзы радости.

 – Ты-то хоть мокроту не разводи, – с упрёком посмотрела Дуня на Степана. – Иди лучше каравай порежь.

 – Да-да. Конечно, порежу, – спохватился Степан и пошёл к столу.

 – Боже мой!.. Боже мой!.. Ну почему именно он оказался моим отцом?.. – в смятении шептала Надя, глядя как Степан ловко разрезает каравай на ломти и роняла на загорелые, румянцем полыхающие щёчки ручейки кристально чистых, невинных слёз. 

 Глава 36. ФЕНЯ И МАНЯ

 Чётные годы всегда были нелёгкими для Петра Некрасова. Не стал исключением и тысяча девятьсот сороковой. В самом начале года тяжело заболела Феня. Врачи обнаружили у неё опухоль груди и положили в больницу. 

 Барбашовы, узнав о несчастье, незамедлительно прислали Фене помощницу из хутора Верхне-Чирский – её родную племянницу Маню.

 Маня оказалась девушкой примерной и скорой на руку. Она успевала не только приглядывать за больной, которую к тому времени забрали домой, но и собирать в школу племянника, кормить и обстирывать хозяина-шахтёра. А Феня, несмотря на хороший уход, продолжала терять силы, и когда почувствовала, что жизнь окончательно уходит из неё, решилась на нелёгкий разговор с мужем.

 – Никогда не вспоминай о смерти! Никогда! – запротестовал Пётр и упал на колени рядом с кроватью больной. – Ты будешь жить долго-долго! Я лекарство тебе новое купил!

 – Нет, я чувствую, что помру, – убеждённо сказала Феня. – И ты не перебивай меня. Выслушай. 

 – Ладно, говори, – сдался Пётр.

 – Я всё это время к Мане приглядывалась. Она примерная девушка. И за мной хорошо ухаживает, и в доме прибирается, и Лёнечку в школу собирает, и тебя кормит и обстирывает... 

 – Погоди, – насторожился Пётр, – к чему ты клонишь? 

 – Я вижу, что для нашего Лёнечки лучшей матери не сыскать.

 – Сына я никому не отдам! Даже не рассчитывай на это! – вспылил Пётр, забыв на мгновение о состоянии жены и о её мучительных материнских думах. 

 – Ты не так понял меня, – ответила Феня уважительно-ласковым взглядом. – Ты должен жениться на Мане, когда я помру.

 – Нет! – возмутился Пётр. – Жениться я ни на ком не буду! Лёнечка уже большой, сами справимся. И не помрёшь ты. Не выдумывай, – задрожал его голос. – Я же лекарство новое купил. Оно точно поможет.

 – Не перебивай, а то сил не хватит сказать всё до конца, – из последних сил дотронулась Феня до плеча Петра и с мольбой посмотрела в его глаза. – Прошу, женись на Мане. 

 – Так она же племянница наша. И младше меня чуть ли не на двадцать лет.

 – Это не так уж и много, да и родство с моей стороны женитьбе не помеха.

 – А может, у неё уже кто-то есть на примете.

 – Нет. Она любит тебя. Я давно это заметила.

 – С чего ты взяла? – сконфузился Пётр. – Тебе показалось.

 – Не скажи. На нелюбимого человека так завороженно не глядят.

 – Ничего я не знаю, и жениться не собираюсь, – продолжал сопротивляться Пётр.

 – Ты должен сделать это ради нашего сына. Она любит его как родного. Обещай, обещай!.. – стала задыхаться Феня в предсмертных муках.

 – Обещаю, Феня! Обещаю! – в испуге закричал Пётр, вынужденный согласиться с волей умирающей. 

 Маня и Лёнечка, смирно сидевшие в углу комнаты на диванчике, вскочили с места и тоже упали перед кроватью умирающей на колени.

 – Тётечка! Моя любимая тётечка! Не помирай! Не помирай пожалуста!.. – запричитала Маня. – Я тебя больше всех на свете люблю!

 – Папка, миленький! Спаси мамку! Спаси!.. – плакал Лёнечка, вцепившись в руку отца.

 – Обещаю, Феня. Обещаю, – повторил Пётр, сквозь слёзы и ласково прижал к себе Маню и Лёнечку.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вверх страницы

Важное

Реклама в Миллерово

Инструменты

О нас

Будьте в курсе

Яндекс.Метрика


Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/nashkrai/public_html/libraries/joomla/filter/input.php on line 660

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/nashkrai/public_html/libraries/joomla/filter/input.php on line 663