Menu
Митинг памяти

Митинг памяти

У здания дома культуры Ми...

Ремонт идет по плану

Ремонт идет по плану

Поручение губернатора по ...

«Наш край» на «Золотой осени»

«Наш край» на «Золотой осени»

В Москве прошла юбилейная...

Переезд закрыт для движения

Переезд закрыт для движения

Миллеровская дистанция пу...

Поступайте  в ВУЗы МВд!

Поступайте в ВУЗы МВд!

Уважаемые выпускники! Есл...

Привиться от гриппа

Привиться от гриппа

Под председательством гла...

Пенсионный фонд информирует

Пенсионный фонд информирует

— Как подтвердить трудово...

Полуфинал областного кубка

Полуфинал областного кубка

В шахматном клубе филиала...

Первое общекомандное место у нас

Первое общекомандное место у нас

В Миллерово прошел зональ...

Обстановка стабильная

Обстановка стабильная

В Отделе МВД России по Ми...

Новости 17.10.2018

Новости 17.10.2018

Тихий дон - здоровье в ка...

Пред След

Уважаемые читатели! С 1 июля 2016 года архив номеров газеты «Наш край» доступен только подписчикам PDF-версии.

Реклама в газете Реклама для физических лиц в Миллерово
Реклама в Миллерово Требуется продавец-кассирРеклама в Миллерово
Реклама в Миллерово

Четыре бездны. Казачья сага

  – Оба-на! Лохи подвалили!

 Попутчик, шедший первым, досмерти перепугался и тотчас заскочил обратно в вагон . 

 – Ё-моё! Век воли не видать! – присвистнул в удивлении Барсик. – Лёшка нарисовался! 

 Уголовники сразу окружили Петра плотным кольцом и стали дружески хлопать его по плечу и совать свои папиросы. 

 – Как сам? – добродушно спросил Барсик.

 – Ничего, помаленьку. Сухой паёк только вчистую замучил. Третий день уже в пути.

 – Лёшка, подкатывай на нашу хату. Подогреем, – пообещал Барсик. – Ты же нам, в натуре, никогда подляну не совал. А это вовек не забывается. Верно, братва? – обратился он к своим. 

 – Да какой базар!.. Могёт рулить с нами!.. Он не борзый!.. – наперебой загалдели блатные, изучающе поглядывая на Гнедого.

 – Могёт, по ходу, – вяло буркнул Гнедой, здоровенный детина из окружения самого Барса, вальяжно завалившийся спиной на дверь вагона.

 – Спасибо, братва, за доброе слово, но я останусь в своём вагоне. А вот от свежих продуктишек не откажусь, если не ворованные.

 

 – Лёшка, всё в ажуре! До самого Челябинска будешь хавать за наши кровные! А там... – вздохнул Барсик. – Пути-дороженьки разойдутся. Ты попрёшь домой, а мы пошустрим на байдане* и обратно в лагерь.

 – Верняк. Там наша граница, – пробасил Гнедой.

 – Это ещё почему? – удивился Пётр.

 – Капусты у нас только до Челябинска. А там подготовим с десяток жирных* и кто не спалится, прошмыгнёт дальше.

 – А кто спалится?

 – Пришвартуют на нары.

 – А не лучше ли сэкономить и ехать спокойно?

 – Нет, Лёшка, – засмеялся Барсик. – Это не для нас.

 – А если все спалятся?

 – Такова доля воровская. А потом, кто знает, где теперь путёвее житуха...

 – Конечно, на воле!

 – На воле, Лёшка, голод шустрит. Люди дохнут как мухи!

 – Не может быть!

 – Отвечаю! – опять стал гнуть пальцы Барсик. – В газетах про это, в натуре, не малюют. И по радио не вякают. Но малявы нам приходят с этапами 

путёвые, да и кони* ксивы* таранят.*

 – А мне родители ничего об этом не писали. 

 – Лёшка, лоховатый ты, в натуре, – осуждающе покачал головой Барсик. – Разве такие ксивы доходят? Писарь вместо них делает ходку!

 – Ладно, ребятки, пойду я. Спасибо, что обиду не держите за мешки, – смущённо сказал сбитый с толку Пётр и поспешил уйти из тамбура в вагон.

 – Да какая обида. Если бы ты тогда не впрягся за нас, кум* задолбал бы своими шмонами!– крикнул ему вдогонку Барсик, придерживая дверь ногой. 

 Уголовники слово сдержали. Барсик появился в вагоне Петра через пару часов, когда он тихо сидел в уголке, призадумавшись, а его попутчики азартно резались в карты. 

 – Вот, Лёшка, подогрев, – поставил Барсик рядом с Петром сумку.

 – Спасибо тебе большое! Спасибо! – вскочил с места Пётр.

 – Это от всей братвы, – смутился Барсик.

 – Да-да! Всем огромное спасибо! 

 – Лёшка, не грузи ты, в натуре. До Челябинского байдана* будешь хавать, как 

путёвый бродяга. Отвечаю! – согнул пальцы Барсик и быстро удалился. 

 – А чё это он тебя Лёшкой зовёт? – удивился попутчик.

 – Да погоняло они мне такое придумали, – с неохотой буркнул Пётр. 

 – Чего-о?.. – в растерянности заморгал глазами трусливый попутчик.

 – Кличку.

 – А-а... Чё он там припёр? – заглянул в сумку попутчик. 

 – Продукты. Выкладывай всё на стол.

 После встречи с уголовниками Пётр Некрасов и вправду до самого Челябинска не испытывал затруднений со свежими продуктами, которыми охотно делился с попутчиками.

 На Челябинском вокзале, они как-то сразу растворились в огромной европейско-азиатской массе народа, и Пётр их больше не видел.

 Вокзал поразил Петра 

объёмностью залов, красиво отделанных мрамором и кафелем, и наличием всевозможных бытовых услуг. Люди толпились всюду – особенно у билетных касс. Они окали, шокали, чавокали, непонятно тараторили на тюрских, кавказских и бог весть ещё каких языках. 

 

 

Здесь можно было увидеть, помимо европейской городской одежды, всякую другую – вышитые рубашки и широкие шаровары, форменные фуражки и лампасы, бурки и па-пахи, халаты и тюбетейки, мохнатые шапки и унты, и какие-то ещё невиданные, странные одежды неведомых для Петра народов. Они, облепив себя детьми, а некоторые, притворившись инвалидами, всячески пытались пробиться к окошку без очереди. 

 Сильвестров заранее знал, что с билетами в Челябинске будет туго, поэтому снабдил Петра рекомендательным письмом и велел незамедлительно идти с ним к начальнику вокзала. Однако Пётр ослушался – он целых два часа бесцельно шатался по вокзалу, любуясь его красотой. Он жил ранее в городе, но такого просторного и светлого здания никогда ещё не видел, а уж такого количества разноязыкого и разношерстного народа, тем более. Только полностью утолив своё любопытство, Пётр направился к начальнику вокзала и предъявил ему свои проездные документы.

 Тучноватый начальник вокзала оказался покладистым дядькой, как и большинство толстяков. Он внимательно выслушал Петра, искренне порадовался вместе с ним, что справедливость всё-таки восторжествовала, но билет выдавать отказался.

 – Так говоришь, сам Калинин перегиб обнаружил? – переспросил он.

 – Сам Калинин! 

 – И всё равно я тебе, браток, ничем помочь не могу. Нету у меня ни одного лишнего билетика. Не-ту!

 – А Сильвестров говорил, поможете... – с грустью вздохнул Пётр.

 – Ты знаешь Большого Алексея?! – в удивлении воскликнул начальник вокзала, и тут же поправил себя. – То бишь Сильвестрова?

 – Ах ты же!.. – хлопнул Пётр себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Вот! – протянул он начальнику вокзала записку Сильвестрова.

 – Ну это же совсем другое дело! – воскликнул начальник вокзала, прочитав послание Сильвестрова, и без задержки оформил билет.

 

 * * *

 С Челябинска до дома Пётр Некрасов ехал намного дольше, чем предполагал. Ему пришлось обменять на продукты питания почти все вещи подаренные Сильвестровым и дерматиновый чемодан Харитона. В рюкзаке у него ютились только сапоги, бритва, да пустая фляжка. На станцию Миллерово он прибыл под самый вечер. Налил на водокачке во фляжку воды и присел переобуться на валявшееся рядом бревно.

 – Командировошный, што ли? – прошепелявил пожилой горожанин и поставил пустое ведро под колонку. 

 – Командировочный, – подтвердил Пётр, обувая хромовые сапоги. 

 – Вещичек штой-то не густо? 

 – На жратву всё поменял, пока ехал.

 – А паёк не выдали што ли?

 – Выдали. Да на почтовом поезде пришлось с Челябинска до Миллерово добираться. А он не столько ехал, сколько стоял. 

 – А какого чёрта ты на него впёрся? – не унимался любопытный старичок. – Без денег остался што ли?

 – На какой достал, на такой и впёрся! – вспылил Пётр. – И это ещё по блату!

 – С Урала, значить, едешь? – добродушно продолжал интересоваться старичок.

 – Из Сибири, – пояснил Пётр, остывая. – Аж на монгольско-китайской границе был.

 – Сидел, што ли? – насторожился старичок.

 – Нет, отца ездил опроведать, – соврал Пётр.

 – Ага. Отец, значить, сидить.

 – Нет. Он там начальником лагеря.

 – Ух ты! – крякнул, в удовлетворении, старичок. – Везде, значить, наш донской люд нужон. Нигде, значить, без него обойтися.

 – Это точно! – вскочил Пётр и стал топтаться на месте, расхаживая новые сапоги.

 – А откель же ты будешь? – не отставал любопытный старичок. 

 – С хутора Ольховый, Мигулинской станицы.

 – Так теперь же всё по другому. Кашарские вы теперя, – подсказал старичок. – К хохлам присоединили вас. Штоба, значить, не дюже рыпались против советской власти.

 – Это не моего ума дело, – нехотя буркнул Пётр, с подозрением глядя на старичка. – А ты, как я погляжу, не дюже городской?

 – Не дюже, – охотно согласился старичок. – С ваших краёв. С хутора Брёхов. Правда он теперь Верхне-Чирским зовётся.

 – Вот это да! – обрадовался Пётр. – Тоже Мигулинский! 

 – Нет. Мы теперя боковские. 

 – Боковские? – удивился Пётр. – Так не было же такой станицы! Был хутор!

 – Не было, – опять охотно согласился старичок. – А теперя есть. Нашим хуторянам повезло. Они хоть и не Мигулинские, а всё же при казаках остались. А вот сетраковским, ольховским и вяжинским не позавидуешь. Отомстили красные казакам за восстание. Начисто распотрошили юрт.

 – Ладно, на месте разберусь, – погрустнел Пётр и забросил на плечо полупустой вещевой мешок.

 – А ты, никак, пеши пойдёшь на ночь глядя? – продолжал любопытствовать старичок.

 – Да тут рукой подать. Полсотни вёрст напрямую, – кивнул Пётр на северо-восток и пошёл.

 – Вот это казак! Сразу видать! Ничяво не боится! Ни ночи!.. Ни лихого люда!.. Ни волков!.. – в восхищении восклицал вслед Петру говорливый старичок, не замечая, что вода льётся через край ведра. 

 Петра уже ничто не могло остановить, даже ночь и длинный путь. Шёл он прямо через степь, самым коротким путём. В дороге передохнул только один раз и к утру был в окрестностях родно-го хутора. Он обошёл стороной торчавший посреди степи, будто одинокая женская грудь, древний скифский курган, называемый в народе Иванищихиным, поднялся к дубовому лесу и на опушке услышал чей-то громкий ораторский крик. Он остановился, прислушался. Крик повторился. И тогда он, прячась за кустами шиповника и боярышника, направился на голос и увидел на выпуклом холмике, напоминавшем ленинский броневик, Авдея Полякова. Авдей, подбоченившись левой рукой и вытянув вперёд правую, словно вождь мирового пролетариата, в очередной раз громко гаркнул:

 – Здравствуйте, дорогие колхозники!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – ответили с близлежащего грачевника потревоженные им птицы.

 – Должен доложить я вам!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – вторили грачи.

 – Он что, рехнулся? – удивился Пётр.

 – Что положение в моей, то биш в нашей, а точнее, в колхозной первой бригаде, которой я руковожу, сурьёзное...

 – Это же надо. С грачами разговаривает. Точно ополоумел! – утвердился в своём мнении Пётр и незаметно подкрался к Авдею сзади. – Здравствуй, Авдеюшка, – ласково начал он. – Это я – Петро Некрасов. Давай руку, вместе в хутор пойдём...

 – Да пошёл ты, куда Макар овец не гонял!.. – хохотом взорвался Авдей.

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – поддержали его грачи.

 – Ты думаешь, я умом тронулся?

 – Честно говоря, так я и подумал, – не стал отрицать Пётр.

 – Нет, брат, в своём я уме. 

 – А зачем тогда на грачей орёшь? 

 – Меня, понимаешь ли, бригадиром выбрали. И должен я нынче на колхозном собрании речь толкать. А какой из меня оратор сам знаешь. Вот я и обучаюсь.

 – Что тут скажешь, – усмехнулся Пётр. – Публику ты нашёл самую подходящую.

 – Кого нашёл? – насторожился Авдей.

 – Компанию.

 – Да уж какую нашёл!

 – А Наума-то Гащина за что с бригадиров сковырнули?

 – Эх, Петя!.. Знал бы ты, что у нас тут творилось в тридцать третьем году. 

 – Ну и что у вас тут творилось? – опять усмехнулся Пётр, не ведавший о размерах горя постигшем его земляков.

 – Голод! Больше половины хутора вымерло! В том числе и наш бригадир. Дюже уж он зверствовал в коллективизацию. Жену свою, Ефросинью, и ту отлупил.

 – Не бреши! Наум свою жену на руках носил!

 – Носил. Это точно. А тут держаком лопаты отлупил.

 – Да за что же он её так?

 – А всего лишь за то, что перекопала пустое картофельное поле и принесла домой полведра подпорченной колхозной картошки.

 – За полведра картошки? Не может быть!

 – Может. Ещё как может. Бил до тех пор, пока не отнесла в бригадную кладовую. Да что толку, Ефрем, небось, всё равно спёр.

 – Идейный был человек Наум. Только такие, наверно, могут построить коммунизм. 

 – Что идейный, то идейный. Да от той дурацкой идеи сам ноги протянул! – в сердцах выпалил Авдей, и тут же спохватился, вспомнив, что в эти неспокойные времена не всё можно говорить вслух. – Он, конечно, во многом был прав, да народ этим дюже обозлил. Перед смертью ему воды даже никто не подал.

 – А как мои? – едва слышно спросил Пётр, бледнея – до его сознания, наконец, стало доходить, что беда была действительно огромной. 

 – Да по-всякому... – замялся Авдей. 

 – Что значит по-всякому? – схватил его за грудки Пётр. – С ними что-то случилось? Говори скорее! Говори!

 – Жена с сыном живые. Родители тоже. А остальные повымерли. На что Дмитрий был могучий человек, а и тот Богу душу отдал.

 – Да неужели правда такой голод? – обессиленно опустил руки Пётр. 

 – Правда, Петя. Правда. Люди мёрли, как мухи по осени. Всю осоку и конский щавель выели по-над речкой. А в лесу не то что ягоды или жёлудя, дубовой коры нельзя было сыскать в человеческий рост. Ели всё подряд. Крыс, мышей, кошек с собаками. Доходило до того, что могилку даже кто-то раскопал свежую... 

 – Ну и дела! – вздрогнул Пётр, с трудом веря в случившееся. Он не был в те жуткие дни рядом с родными и земляками, воочию не видел ужасов голода и спровоцированных им страстей, оттого и не мог представить в полном объёме масштабов трагедии. Тем не менее ему стало не по себе и он примолк.

 – Да не переживай ты так. Теперь уже полегче, – стал успокаивать его Авдей. – Урожай новый собрали. Он хоть и паршивенький, а всё же получше прошлогоднего...

 – А что ты там про первую бригаду говорил? – перебил его Пётр. – У нас же третья была.

 – О-о-о! Да тут всё спуталось в один клубок! А точнее, распуталось. Разукрупнение произошло по правительственной... Чёрт! Забыл, как её кличут! Директире, что ли!..

 – Директиве, – подсказал Пётр.

 – Ну да, по директиве. Будь она неладна! Язык можно вывихнуть!.. Так вот, по энтой самой директире из нашего «Октября» сделали аж три новых колхоза. Вяжу разбили на «Будённый» и «Ворошилов», а у нас «Октябрь» остался. И теперь не просто «Октябрь», а «Красный Октябрь»! И в нём аж шесть бригад!.. В первой я и бригадирствую. А председателем у нас Громаченко – двадцатипятитысячник из Луганска.

 – А Романов куда делся? В Москву уехал что ли?

 – Нет. Другим колхозом руководит.

 – Ну и как вам работается при таком раскладе?

 – Вроде сподручнее стало. А то сгондобили* огромадину при одном-единственном фордзоне,* и скачи с ним из края в край! На дорогу больше времени уходит, чем на работу!

--------------------------

Сгондобить – сделать, сотворить, смастерить кое-как, в спешке, плохо.

Фордзон – Трактор. По названию американской фирмы Ford and Son (Форд и сын). Первые трактора «Фордзон-Путиловец» в СССР выпущены в 1923 году заводом «Красный путиловец», ныне «Кировский завод».

 

 – Да какая разница. Трактор-то всё равно один-единственный.

 – Не-е-т!.. В каждый колхоз пригнали! А годков через пять, мне кажется, в каждой бригаде будет по одному, а то и по два...

 

 Глава 32. СТРАННИЦА

 

 За разговором Пётр Некрасов и Авдей Поляков незаметно для самих себя спустились по длинному пологому склону в хутор, к самой речке и повстречали на дороге седовласую странницу в длинном тёмном платье, со сбитым назад чёрным полушалком, с перемётной сумой на плече и с рогатой палкой в правой руке, на которой болтался узелок, связанный из носового платка.

 – Тётенька, куда это ты на ночь глядя путь держишь? – участливо поинтересовался Пётр.

 – Абы подальше от этого непутёвого хутора!

 – И чем он тебе так не угодил? – удивился Пётр.

 – Народ в нём сатане продался!

 – Не бреши, кликуша!* – рассердился Авдей. – Люди наши порядочные!

 – А церкву зачем в клуню превратили? Это вам с рук не сойдёть!

 – Так это же не по нашей воле.

 – Всё одно с гулькин нос останется от хутора!

 – Ошибаешься, тётушка! – не уступал Авдей. – Колхоз наш вечно будет процветать! 

 – Нет, милок. Толькя до по поры, до времени. А потом пропадёть анчихристова власть.

 – И когда это будет? – пренебрежительно улыбнулся Авдей. – Может, завтра?

 – Не переживай, дождёшься. Ваше поколение как раз вымирать при этом будить.

 – Значит, мы доживём до этого? – переспросил, взволнованный Пётр. 

 – Бежим скорее, а то замордует! – схватил Авдей Петра за руку.

 – Доживёте-доживёте! – погрозила странница им вслед крючковатой палкой. – А не вы, так ваши дети!

 – Она что, полоумная? – спросил Пётр, когда отбежали на безопасное расстояние.

 – Уж она-то точно полоумная! – усмехнулся Авдей. 

 – У меня даже мурашки появились на спине от её слов, – вздрогнул Пётр.

 – От неё у всех мурашки бегут. Разве ты её не знаешь? 

 – Нет. Я больше на чужбине жил. А теперь вот в Сибирь занесло. 

 – Так это Егорова! Та самая, что на пару с Орловой... 

 – Да-да! – вспомнил Пётр. – Слышал. Красноармейцев порубили в девятнадцатом году. 

 – С тех вот пор бродит по хуторам. Неделю в одном дворе поживёт, неделю в другом, а где и на целый месяц задержится. Наши бабы святой считают её. Ни в чём не отказывают. 

 – А власти не трогают? Она же напрямую правду режет?

-----------------------

Кликуша – предсказательница, гадалка.

 

 

 

 – Да кто станет полоумную трогать. 

 – Вряд ли она полоумная, – засомневался Пётр. – Слишком взгляд ясный.

 – Да полоумная! Ещё какая полоумная! – стал горячо настаивать Авдей. – Она же после петли такое несёт, любого за это расстреляли бы.

 – Жуткая история! – опять вздрогнул Пётр.

 – А пойдём-ка со мной в контору?.. – вкрадчиво предложил Авдей, когда они поравнялись с бригадной хатой. 

 – Зачем? – насторожился Пётр.

 – Митинговать помогёшь. Ты же политечески подкованый. 

 – Нет! Мне с вами теперь не по пути! – категерочески отказался Пётр и заспешил домой, не обращая внимания на возгласы колхозников, повыскакивавших из бригадной хаты. 

 

 Глава 33. ЧЕСТЬ И ВЕРА

 

 В родную хату запыхавшийся от быстрой хотьбы Пётр ворвался сломя голову. Некрасовы в это время скромно завтракали. Мать и жена охнули от неожиданности и замерли в оцепенении. 

 Николай первым выскочил из-за стола и стал крепко обнимать брата. Евдокия и Феня за эти мгновения пришли в себя и тоже кинулись к Петру, со со слезами радости. Они обе повисли у него на шее – сначала мать, потом жена. А следом подбежал маленький Алёшка, обеими ручонками ухватился за ногу отца и захныкал, с перепуга. Пётр подхватил сынишку на руки и, целуя его, тоже заплакал от счастья.

 – Слава Богу, не калекой вернулся, – удовлетворённо буркнул Константин Степанович, вылезая из-за стола. Он терпеливо дождался своей очереди и горячо обнял сына. – Это же надо, по навету стали в тюрьму сажать, – осуждающе покачал он поседевшей головой. – То ли при дедах было. Казаку хватало икону поцеловать в суде, штоба доказать свою невиновность. Вот какова была честь!

 – А вера! Вера-то какова была! – зачастила мать. – Если виновный казак не отыскивался, служили молебен Ивану-Воину и ставили свечу кверху ногами.

 – Зачем? – живо поинтересовался Николай, радостно топтавшийся позади Петра.

 – Штобы совесть замучила арястанта! 

 – И чё, помогало что ли? – искренне удивился Николай.

 – Николка, сынок, ты будто совсем глупой! – повысил голос отец. – Конешно помогало! Проштрафившийся казак всегда признавался в своём грехе. 

 – И раскаивался перед народом, и перед самим Господом Богом. Вот какова была вера! – назидательно добавила мать.

 – Да. Честь и вера были раньше в почёте. Не так как нынче, – вздохнул, успокаиваясь, Константин Степанович и, немного помолчав, в раздумии, повелительно сказал: 

 – Накрывайте, бабоньки, на стол. Сразу и обедать будем.

 – А и накрывать-то уже нечего!.. – испуганно всплеснула руками Феня. – Одно сырое яичко осталось, да картошина в мундире!

 – Марш в курятник! Лови самую жирную курицу! – хлопнул ладонью о стол Константин Степанович и радостно захохотал.

 Ещё раз сытно позавтракав вместе с Петром, родные стали приставать к нему с бесчисленными вопросами. Пётр терпеливо и обстоятельно отвечал. Старался говорить попроще, больше о хорошем, чем о плохом. Но наивные вопросы не заканчивались. И Пётр не вытерпел. Вспылил.

 – Да что вы меня всё пытаете? О себе рассказали бы. Как это вы дедушку с бабушкой не уберегли? 

 – Эх, Петя!.. – всхлипнула Феня. – Голод не мамка рóдная. Никого не щадил. Всех чесал под одну гребёнку, да укладывал в сыру могилушку.

 – Федосья, замолчь! – одернул сноху Константин Степанович. – Мы и так много слёз повыплакали. Ему этого всё равно не понять. Он же своими глазами не видал...

 «Какой же несладкой была его доля в эти два года, раз он так постарел?..» – думал, притихший от горя Пётр, пристально разглядывая паутину глубоких морщин в уголках отцовских глаз и серебристую седину в его всё ещё густой, но уже местами клочковатой бороде. 

 – ...Дедушка с бабушкой своё пожили, сынок. Они уже были старенькие и слабенькие, – степенно продолжил Константин Степанович, не терпящим возражений голосом, выработанным им в тот самый день, когда он остался в семье Некрасовых за старшего, и стал за всё в ответе. – Оттого и не выдюжили они.

 – А дядя Дмитрий? 

 – А Димитрий сам виноват. Я ему тыщу раз говорил: «Не уходи из семьи – бесславно пропадёшь!» Нет, не послухал, ушился в другой конец хутора. Рази же набегаешься в другой край, коли у самих ноги от голода опухли и как деревянные колоды стали. Похоронить их по-человечески и то сил не было. В дерюжки всех позавернули – и Димитрия, и Ольгу, и дочерей... – поджал от волнения губы отец.

 – И что? – не дал договорить ему Пётр.

 – Да что! Спихнули всех, из последних сил, в общую могилу. 

 – Да, Петро, всех тогда так хоронили. А то и похуже, – поддержал отца Николай. – Люди совсем без сил были, для каждого не нароешься.

 – И дедушку с бабушкой?

 – Нет. Их похоронили по-человечески, – успокоил отец. – Я ишшо при силе был в то время.

 Пётр был подавлен словами родных. 

 – Деда Примака надо бы позвать, – сказал он сквозь слёзы. – Он что-нибудь весёленькое сболтнёт. Всё легче на душе станет.

 – Ишь, какой шустрый! – возмутился Константин Степанович. – А то без тебя ума не хватило бы!

 – Значит, тоже помер, – догадался Пётр по интонации отца.

 – Помер недавно, на девяносто пятом году. 

 – А я уж подумал... – с облегчением выдохнул Пётр. – От голода.

 – Не-ет. Никитишна в голод скопытилась. Это точно. Ничего не хотела жевать, что он ей совал. Ни пареную дубовую кору, ни конский щавель, перемешанный с жабреем... Про лягушек и мышей я уж и не говорю. А он ничего. Всеядный оказался. 

 – И нас выкормил... – всхлипнула мать и перекрестилась в передний угол. – Если бы не он, царство ему небесное, не выжили бы.

 – И словом и делом поддерживал, – продолжил Константин Степанович, выждав, пока жена перекрестится и всплакнёт. – Придёт, бывалоча, растормошит нас недвижимых и опухших с голоду, отваров всяких наготовит из корешков да травок только ему ведомых и с шутками-прибаутками отпаивает. А потом начинает всякой дрянью пичкать из ложечки, прямо как детей малых. Нас тошнит, наизнанку выворачивает, а он суёт и суёт ложку в рот. Такой вот был добрый и могучий человек. На ногах и помер на Ильин день. Сел утром на завалинку на солнышке погреться и тихонечко скончался, никому не докучая. Люди ходють весь день мимо двора, здороваются и всё удивляются – отчего это наш Ляксей Ляксеич ни с кем нынче не гутарить. Он-то, сам знаешь, какой неспокойный старичок был. Бывало так и кинется к плетню, и давай всем докучать, кто ни попадись: «Иде был?.. да чё видал?.. да чё слыхал?..» А тут сидить, как пянёк. Я ему под вечер стал орать из свово двора, аж до хрипоты: «Иди, Ляксеич, вечерять!» – няйдёть. «Иди, Ляксеич, в карты играть!» – опять няйдёть. Подумал, обиделся на чё-нибудь, и сам пошёл к нему поближе, с поклоном. Гутарю с ним битый час через плитень, а он сидить, вроде как живой, слухаить, а отвечать не желаить. И понимаешь ли... – запнулся Константин Степанович, и на его глаза навернулись слёзы. – Мог бы до ста годков играючи дотянуть. Да, видишь ли, без Никитишны своей никак не хотел жить. Любил её дюже.

 – Прямо так и сказал. Пожил бы ещё годков пять, да без Никитишны не стану. Скучно мне без неё на этом свете, – дополнил рассказ отца Николай.

 – На могилки надо завтра сходить. Помянуть всех... – начал Пётр, желая разрядить обстановку, но голос его тоже дрогнул и он закрыл лицо руками.

 – Пойди, сынушка. Пойди, – поддержала его намерение мать. – А в воскресенье в Сетраки наведайся. Там тоже чуть ли не все родичи повымерли. Даже дядя Лявонтий. Уж на что крепкий мущиняга был, такой же как и Димитрий. А вишь оно как... Голод никого не пощадил... – и запричитала, уже более не в силах сдерживать себя. – Господи! Да за что же ты нас так покарал? Мы же и молились... И в церкву ходили... И посты соблюдали... И божии праздники, как полагается, праздновали... И воров же среди нас сроду не было!.. И-и!.. – захлебнулась она слезами.

 Маленький Алёшка, глядя на бабушку, тоже разревелся, а следом за сыном заплакала и Феня. 

 – Ну-у!.. Будя ныть! Идите прибираться! – строго одёрнул женщин Константин Степанович и ударил ладонью по столу, так же хлёстко, как когда-то его отец Степан Кондратьевич, тоже на дух не переносивший женских слёз. Но сам, как любой истинный казак, подвыпив, любил всплакнуть, добрым словом поминая боевых товарищей и близких ему людей – так у казаков повелось исстари. После похода они собирались за общим столом, поминали всех погибших товарищей добрым словом и вином и, не стесняясь, горько плакали обильными слезами. А потом эта традиция внедрилась на генном уровне в обыденную жизнь. Если подвыпивший казак не всплакнёт – это вовсе и не казак.

 Не смея ослушаться главу семьи, все поспешно вскочили на ноги и пошли прибираться по дому и по хозяйству.

 – Сынок, ты же гляди в Кашары наведайся. Стань на учёт, – напомнил Константин Степанович Петру, собиравшемуся вместе с братом идти на баз прибираться. – А то опять пасодють сдуру. 

 – Ладно, схожу, – с неохотой буркнул Пётр и выскочил во двор. 

 

 

 

 Глава 34. МАРИЯ

 

 На первых порах Петра никто не трогал. Но ближе к зиме его в ультимативном порядке вызвали в правление колхоза.

 В правлении Пётр застал председателя Громаченко и Ефрема.

 – Ну, я пошёл, товарищ Громаченко! Я всё понял! – тотчас засуетился Ефрем и побежал к двери.

 – Опять навёл на меня какую-нибудь напраслину? – толкнул его плечом Пётр. 

 – Не напраслину! – огрызнулся Ефрем. – В колхозе все должны работать! 

 – Вот и работай, а не воруй! 

 – Некрасов! – строго посмотрел на Петра председатель колхоза. – Опять уклоняешься от строительства коммунизма на селе? Пятый месяц не выходишь на работу!

 – Я дома работаю. И почему опять?

 – Романов рассказывал, как ты не хотел идти на колхозную должность, когда вернулся с шахты. 

 – Так это же я в себе сомневался. Не в колхозе.

 – И он так говорит. Советует дать тебе какую-нибудь должность. Только я другого мнения. Раз попал в ссылку, значит, заслужил. Наша партия никогда не ошибается! 

 – Да, всякое бывает.

 – Что ты сказал? – занервничал Громаченко. – Ты у меня начальником куда пошлют будешь работать! И попробуй только откажись, враз в лагерь вернёшься! 

 – Вот напугал, – усмехнулся Пётр и вышел из кабинета председателя.

 – Вручную будешь дорогу чистить! – крикнул ему вдогонку Громаченко. 

 Петра действительно определили разнорабочим на бригадный двор и послали вручную чистить дорогу от снега на лютый холод.

 – Давай-давай! – с хохотом пронёсся мимо него на санях мстительный Ефрем. – Шибче! Шибче!

 Пётр в горячке расстегнул полушубок, зачерпнул горсть чистого снега и долго ел глядя вслед удаляющемуся Ефрему.

 

 * * *

 Целый месяц пролежал Пётр в районной больнице с воспалением лёгких, а когда выздоровел, в колхоз возвращаться не пожелал. В больнице как раз освободилась должность кучера, и он с удовольствием занял её. 

 Возил Пётр главного врача, старичка строгих правил, которого сразу же полюбил. Главврач хоть и докучал всем своей пунктуальностью, но не был сумасбродом, и даже не был придирчивым. Он требовал, чтобы каждый в точности исполнял свои обязанности, только и всего. А Петру это не было в тягость – он не боялся работы, был приучен к дисциплине ещё на шахте и к тому же любил лошадей. Главврач сразу это заметил и тоже полюбил Петра. Он стал доброжелательно интересоваться его служебными и личными делами и, видя, как тот тоскует по семье, разрешил ему по воскресеньям наведываться домой на непригодной уже к езде в упряжи старой кобыле. Пётр был безмерно счастлив и всегда привозил главврачу небольшой гостинчик: пяток яичек, бутылку жирного молочка, полбуханки свежеиспечённого хлебушка – от большего он категорически отказывался. Работали они мирно и понимали друг друга с полуслова. Однако между ними, вскоре, едва не возникли трения. Кони, находившиеся на попечении Петра, стали, ни с того ни с сего, худеть. Пётр ничего не мог понять. Он ухаживал за ними по-прежнему старательно – кормил овсом, поил вовремя, а они всё худели и худели, и скакали уже не так резво, как обычно. Пётр испугался, что его, ненадёжного в глазах большого начальства и милиции человека, могут опять обвинить в каких-либо злоумышленных действиях против советской власти и решил уволиться, но в последний момент догадался проверить корм. Он взял из ведра пригоршню овса, хорошенько помял его в ладонях и крайне удивился: в овсе совсем не было зёрен – сплошная шелуха. Пётр тотчас взял у завхоза ключи от хозяйственного сарая и полез на чердак, где хранился овёс (обычно это делал сам завхоз). На чердаке Пётр остолбенел от небывалого зрелища – перед ним на ворохе овса копошилась сплошная серая масса. Крысы резко и неприятно для человеческого слуха пищали, беспрестанно толкались, кусались, запрыгивали друг другу на спину и не обращали на пришельца никакого внимания. Пётр затупател ногами, засвистел и со всего размаха запустил в них ведро. Серая, бархатистая масса медленно и волнообразно расплылась от центра к краям и опять сомкнулась, поглотив ведро. Будто камень упал в воду, взволновал её и ушёл на дно. Пётр тут же запустил в крыс ещё одно ведро – и опять произошёл эффект падающего в воду камня. Такое, вызывающее поведение крыс взбесило Петра. Он схватил лежавшую рядом совковую лопату и стал отчаянно лупить неугомонных серых разбойников. И тут произошло непредвиденное – грызуны, поначалу опешившие и разбежавшиеся по разным углам, опять слились в общую, копошащуюся массу и волнами ринулись на обидчика. Они запрыгивали всюду – на грудь, на спину, на шею. Цеплялись за руки и за ноги, срывали одежду и в кровь раздирали тело. Пётр выронил лопату и кубарем скатился с чердака, разламывая по пути подгнившие, столетние ступеньки лестницы. Перед главврачом он предстал весь окровавленный, в изодранной в клочья одежде. У главврача даже пенсне свалилось с носа от неожиданности, но он быстро пришёл в себя. Созвал весь мужской состав больницы, вооружил лопатами, вилами, топорами, баграми и другими подручными средствами и повёл в атаку на крыс. Но крысы опять не струсили – они победили Петра и готовы были победить других людей, решивших испоганить им пиршество. Только с помощью факелов людям удалось разогнать отчаянных грызунов и спасти овёс, верхняя часть которого уже превратилась в шелуху.

 После удивительного инциндента с крысами Пётр и завхоз незамедлительно изготовили новый закром прямо в лошадином стойле и перенесли туда весь уцелевший запас овса, а подгнившие и подпорченные остатки перемешали с мышьяком. И всё, казалось, стало на свои места. Но спокойная жизнь была не для Петра. В начале июля 1935 года на имя главного врача Кашарской районной больницы пришло письмо из райкома партии с требованием откомандировать кучера Некрасова Петра Константиновича на работу в колхоз «Красный Октябрь» по просьбе его руководства.

 – Ты, Петя, обиду на меня не держи. Я обязан тебя отправить. Иначе нам обоим не сдобровать, – волнуясь, быстрыми движениями протирал платком стёкла пенсне главный врач и не решался поднять на Петра глаза, как будто он сам был в чём-то виноват.

 – Да что ты, Корнеич! Спасибо тебе за всё! Ты был мне как родной! – с благодарностью пожал Пётр обе руки главврача и, не желая более расстраивать старика, выскочил из кабинета.

 В душе у него всё кипело от очередной несправедливости. Он не знал, что и делать. Шёл куда глаза глядят и зашёл в столовую. Купил бутылку водки, тут же открыл её и залпом выпил прямо у стойки буфета половину гранёного стакана. Потом сел за пустой столик и стал оглядываться по сторонам. По соседству он увидел высоченного сухопарого хохла и окликнул его:

 – Эй, нерусский. Давай выпьем!

 – Ошибаешься, – возразил хохол. – Русский я. В документах так написано.

 – Да какой ты русский! Тавричанин!* Твоих предков ещё при Екатерине переселили на Дон с Полтавщины, да с Черниговщины.

 – Ты-то звидкеля знаешь?

 – Командир у меня в Гражданскую дюже учёный был.

 – За белых воевал?

 – За красных. А зовут меня Петром.

 – А я, Мыкола, – добродушно улыбнулся хохол, присаживаясь к столику Петра.

 – Что за ерунда, как хохол, так Мыкола!

 – Да что ты всё на хохлов прёшь? Мы такие же славяне, как и вы. Не зря же Киев Матерью городов русских зовётся.

 – Не совсем такие. Казак он и наоборот читается казак, а хохол – лохох.

 – Добре, дружэ, могёшь ты шутковати. Та тильки бачу я нэ дюже гарно у тебе на серци, раз з утра горилку пьешь, – перешёл Мыкола на своё, схожее с украинским наречие, и обнял Петра одной рукой за плечи.

 Пётр налил новому знакомому полстакана и доверчиво поведал ему обо всех своих злоключениях. Мыкола оказался добрым мужиком. Он понимал, что собеседнику необходимо выговориться, и терпеливо выслушал его. А когда он закончил, нерешительно спросил:

 – А можэ ты родичив у мисти маешь?

 – Да откуда у меня в городе родня, – с безразличием махнул рукой Пётр, но тут же догадался к чему клонит Мыкола. – Погоди-погоди! Есть родня! Муж сестры в Миллеровской милиции работает по вербовке. А один из его братьев там же офицером.

 – Вот-вот. Про це я и кажу. У Миллерово тоби добре буде.

 – Спасибо тебе, хохол ты мой дорогой! – вылил Пётр на радостях в стакан Мыколы остатки водки и побежал на квартиру собирать вещи. 

 

 * * *

 Отмахав пешком более сорока километров без единой передышки, Пётр вечером прибыл в город Миллерово на квартиру к Василию Федулову и застал там сестру Марию.

 – Ты-то как тут оказалась? – удивился он.

 – Пешком пришла.

 – Чуть ли не два дня в степи была! Представляешь? – выдохнул Петру в затылок Василий, вбежавший в комнату следом за ним с двумя большущими бумажными кульками. Один из них был горой заполнен кусками халвы, а из другого – пропитанного жиром – торчали рыбьи хвосты.

--------------------

 Тавричанине – переселенцы из южных районов Украины.

 – Маруся, и не страшно тебе было ночью? – продолжал удивляться Пётр.

 – А я ночь в селе Дёгтево переждала.

 – Всё равно нельзя ходить по степи одной! Это же опасно!

 – Ещё как, – вздрогнула Мария. – Волк всю дорогу шёл следом за мной.

 – Да ты что? И как ты от него отцепилась?

 – А я вспомнила, как наша сестрица Нюра обошлась со змеёй, и тоже стала говорить с ним по-доброму: «Волчёк, дорогой, отпусти нас с миром. Мы докучать тебе не собираемся. Мы идём в город папку опроведать.» И кинула ему кусочек сала, что свекры дали в дорогу, да скорей Василька стала укачивать, чтобы он криком своим, не дай Бог, не раздразнил его.

 – Ты и дитя полугодовалого с собой принесла? Отчаянная бабёнка! – осуждающе покачал головой Пётр.

 – А на кого же я такого малютку оставлю?

 – Надо было подождать попутчиков.

 – Ага, так можно целую неделю прождать! – возмутился Василий. – А то и больше! 

 – Нет, братик, – возмутилась и Мария, – как соскучишься дюже, так ничто уже не удержит. А волк попался добрый, до самого Дёгтево провожал. Один раз даже собак бездомных отпугнул.

 – А может, он сам из собачьей породы? Полукровок, какой-нибудь?

 – Не знаю. Всяко может быть, – спокойно сказала Мария, как-будто речь шла о маленькой дворняжке.

 – Интересное дело, – в раздумии пожал плечами Пётр. – Летом они, конечно, сытые. Но всё равно надо было дождаться попутчиков.

 – Ладно, не придирайся. Иди лучше взгляни на племянника. Точно на тебя, губошлёпа, похож!.. – шутил Василий, обрадованный нежданным, но близким его сердцу гостям. 

 – Неужели похож?

 – А как же! Ты же дядя рóдный!

 – С халвой-то чего носишься? – смущаясь, буркнул Пётр.

 – На работе паёк дали. По полкило на каждого.

 – Так тут же пять раз по полкило будет!

 – Сослуживцы пожертвовали свою долю. Марусю хочу хоть раз досыта накормить. Дюже уж она любит её!

 – Ой, Господи!.. Людей-то зачем беспокоил? – кокетничая, всплеснула руками Мария. – Хватило бы и полкило!

 – Я не за так. Я от табака на месяц вперёд отказался. Так что, не привередничай, доставай поскорее из шкафа посуду. Я тут ещё селедочку жирную принёс, с икоркой, как ты любишь...

 После сытного ужина, когда Мария ушла за занавеску кормить грудью малыша, Пётр поведал Василию о своей новой беде.

 – Интересно, какая сволочь тебе всё время вредит? Прибил бы, заразу! – загорячился Василий.

 – Брательник троюродный.

 – Ефрем, что ли?

 – А кто же ещё. 

 – Ну да. Он же теперь бригадир. Шишка большая!

 – Это точно. Сам уполномоченный у него в друзьях.

 – Ничего. Этот дурачок когда-нибудь сам себя перехитрит. Как Саня Петрунок в тридцать третьем году.

 – И что он натворил?

 – А разве ты не знаешь?

 – Так я же только в тридцать четвёртом из Сибири вернулся.

 – Он во время ночного рейда, когда ГПУ шерстило все дворы подряд, подбросил соседям своим, Меркуловым, мешки с ворованным зерном. 

 – И что, Меркуловых посадили за это?

 – Нет. Но только благодаря тому, что Дуня вышла ночью во двор по нужде и случайно заприметила под забором эти треклятые мешки. Похватали они с Иваном их под мышки и перебросили обратно в двор к Петрунку. И что ты думаешь?.. Когда всё обошлось, Саня набрался наглости и припёрся к Меркуловым требовать зерно. А получив от ворот поворот, пошёл с доносом в сельсовет. К Меркулам тут же нагрянули гэпэушники, но ничего не нашли и с досады обыскали двор Петрунка...

 – И что? 

 – Нашли в саду три мешка с пшеницей и в Сибирь его. А Дуня потом – в голод, детишек своих кормила лепёшками мучными, а не молотым жабреем, вперемешку с конским щавелем и дубовой корой, как все остальные. Мешков-то было, люди говорят, аж шесть штук!

 – Интересная история. Ефрема бы так проучить.

 – Ничего. Рано или поздно и он влипнет. Вот увидишь. А теперь пойдём спать. Тебе завтра надо свежим быть. Не куда-нибудь пойдёшь – в милицию!

 – А Егор поможет, как думаешь?

 – Должен. Офицер всё-таки.

 

 * * *

 Егор Федулов принял Петра по-землячески – с почётом. Усадил на мягкий стул, налил чаю и, прежде чем приступить к делу, долго и подробно расспрашивал о родном хуторе. А когда выведал всё, что его интересовало, стал въедливо вникать в проблему Петра.

 – Егор, ты пойми одно! – не вытерпев, вмешался Василий. – Ему никак нельзя обратно в колхоз! Посадят!

 – Просто так не посадят. Должен быть повод.

 – Будет повод! Не сомневайся! Он же с двадцатипятитысячником не в ладах!

 – Это серьёзное дело, – недовольно покачал коротко остриженной головой Егор и, подперев ладонями розовые, чисто выбритые щёки, задумался.

 Василий с Петром виновато притихли и, глядя на него, тоже призадумались.

 – Выход есть! – встрепенулся Егор, минуту спустя. – Надо срочно завербоваться на какой-нибудь важный государственный объект. 

 – А что это такое? – в нерешительности привстал с места Пётр.

 – Большой завод, стройка.

 – А на угольную шахту можно?

 – Сейчас узнаю, – взял Егор трубку телефона.

 На другом конце провода, к удивлению Петра, тотчас ответили.

 – В Лихую разнарядки есть, в Сорокино...* – перечислял Егор объекты, не отрываясь от трубки. 

 – Мне бы в город Шахты. На Воровского... – шепнул Пётр. 

 – На шахту имени Воровского мест уже нет. Только на Красина.

----------------------

Сорокино – с 1938 года г. Краснодон (Луганская область). 

 

 – Хорошо! Я согласен!

 – Он согласен!.. – кому-то весело сказал Егор, но тут же нахмурил брови и положил трубку.

 – Что-нибудь не так? – спросил Василий.

 – Нужна характеристика с последнего места работы.

 – За это, Георгий Фёдорович, не беспокойся. Я с Корнеичем... с главврачом... с начальником моим последним... – зачастил Пётр, вскочив на ноги.

 – Вот и хорошо, – по-свойски хлопнул его по спине Егор, встав из-за стола. – Гони в Кашары.

 Петро с Василием опрометью выскочили из кабинета Егора, забыв даже на радостях попрощаться с ним, и ускоренным шагом направились на железнодорожную станцию. Василий был в форме милиционера и быстро нашёл попутную подводу до Кашар.

 – Опять без семьи поедешь? – поинтересовался он, когда Пётр уже взобрался на подводу.

 – Нет. Без жены и сына не смогу больше. Как только устроюсь, сразу перевезу к себе.

 – А я хочу вернуться домой. Как только подработаю деньжонок на свою собственную хатёнку, пусть и совсем маленькую, так и вернусь.

 – И я не мыкался бы по чужим углам, Василий Фёдорович, будь моя воля!

 – Прости, братýшка. Лишнее сказал я.

 – Не время браниться. Давай лучше обнимемся на прощанье...

 

 Глава 35. НАДЕЖДА

 

 В 1937 году в стране была практически закончена «сплошная» коллективизация (поспешно объявленная завершённой ещё в 1932 году, но на самом деле приостановленная страшным голодом), объединившая в коллективные хозяйства девяносто три процента крестьян. В том же году советское правительство объявило на весь мир, что в Советском Союзе построен социализм – общество свободных и равноправных граждан. На самом же деле жизнь советского человека стала полностью зависима от государства. Человека в любой момент и по любому поводу могли арестовать, сослать в лагеря или даже казнить. Буквально все сферы жизни общества подпали под контроль коммунистической партии – любое инакомыслие жестоко каралось. Но даже в такой непростой, удушающей среде люди продолжали жить, творить и любить.

 В колхозе «Красный Октябрь» к осени 1937 года заметно поубавилось молодых мужчин, которым по приказу, изданному в апреле 1936 года наркомом обороны СССР Климентом Ворошиловым, отменившим ограничения в отношении службы казаков в рабоче-крестьянской Красной армии, разрешили, что означало – приказали, служить во вновь созданных этим же приказом казачьих дивизиях. В связи с чем в механизированных звеньях стали работать прицепщицами, наравне с мужчинами, молодые женщины.

 Надежда Барбашова одна из первых взялась осваивать мужскую профессию и, благодаря своей природной настырности, весной 1938 года стала передовиком социалистического труда.

 

 * * *

 Погожим апрельским днём 1938 года, когда солнце стояло высоко в зените, лаская землю нежными весенними лучами, на северной окраине хутора Ольховый появился коренастый мужчина средних лет с вещевым мешком за спиной. С каждым шагом, приближавшим его к родному дому, он становился всё нетерпеливее и нетерпеливее и всё ускорял и ускорял шаг. Он уже видел знакомые крыши домов, знакомые левады и среди них, между вербами и ольхами, редкие проблески извилистой родной речки. На горизонте отчётливо виднелась величавая, деревянная церковь с острой, высоченной колокольней, стрелой уходящей в ясное, безоблачное небо и с пузатым, словно репа, центральным куполом, обрамлённым вокруг четырьмя луковками малых куполов, указывающих все стороны света. Удивительная по красоте церковь была в центре большого хутора и, казалось, парила над ним в пространстве. Путник трижды перекрестился, завороженно глядя на самую красивую и высокую на всём Верхнем Дону деревянную церковь и уже не в силах сдерживать себя более, пустился вперебежку... и тут, впереди него, из-за лесополосы выскочила на дорогу женщина. 

 – Дуня! Дунечка!.. – хрипло, задыхаясь от волнения, прокричал путник и сломя голову кинулся вдогонку. – Дунечка!.. Ягодка моя красная!.. Солнышко ненаглядное!.. – шептал он мгновение спустя и, в порыве нахлынувших чувств, покрывал плечи и шею беглянки поцелуями.

 Но беглянка была не рада такому повороту событий. 

 – Ах ты же паразит! – вскричала она и, изловчилась, укусила путника за шею.

 Путник вскрикнул от неожиданности, но беглянку, очень уж походившую на ту женщину, которую он страстно желал видеть, из рук не выпустил.

 – Ты кто такая?.. – спросил он, в растерянности.

 – Сам-то ты кто такой, чтоб целовать меня? 

 – Прости, я обознался.

 – Все вы так говорите, когда хотите пожениховать.

 – Ну что ты?.. Я правда обознался. 

 – С какой стати, если я тебя не знаю?

 – Дело в том, что я местный, хуторской... Ты напомнила мне одну милую, безмерно дорогую моему сердцу женщину.

 – Обманщик ты большой, товарищ! – возмутилась девушка, пытаясь вырваться из рук незнакомого мужчины. – Я с самого рождения тут живу, а тебя сроду не встречала!

 – Это верно, – согласился путник, по-прежнему не выпуская девушку из рук. – Я с восемнадцатого года ни разу не был дома.

 – И где же ты столько лет шатался?

 – Память потерял я в войну.

 – А теперь нашёл?.. – усмехнулась девушка. 

 – Нашёл.

 – Поздновато что-то!

 – Да уж как вышло.

 – Ладно, отпусти меня! – приказала девушка, повысив голос.

 Путник с неохотой разжал руки и поинтересовался:

 – Зовут-то тебя как, заянька быстроногая?

 – Надя, – стеснительно улыбнулась девушка, но тут же спохватилась и представилась официальным тоном. – Надежда Барбашова.

 В голове путника тотчас резко стрельнуло, будто через неё проскочил электрический разряд. Он поспешно приложил пальцы к вискам, закрыв ладонями побледневшее лицо.

 – И сколько же тебе лет? – тихо проронил он, стараясь не выдать своих чувств.

 – Двадцать один.

 – Замужем?

 – Нет ещё. 

 – Такая красавица и без мужа? – удивился путник и открыл лицо. – Неужто казаки перевелись?

 – Не перевелись, но и по мне ещё не нашёлся!

 – А бежишь-то ты откуда?

 – С пашни. 

 – И что же там делала, такая красавица?

 – Прицепщицей работаю я. Мужчин-то наших молодых в армию забрали. То не брали, не брали, а тут бац!.. Всех разом. С чего бы это?

 – Раньше не доверяли. Наши-то аж два раза поднимали восстание против советов.

 – И ты восставал?

 – Нет. Я за красных по-дурости воевал, а потом ранение чуть ли не смертельное получил.

 – Ну гляди, чтобы точно за красных! – погрозила пальчиком Надя. – А то я комсомолка!

 – И каковы успехи у комсомолки?

 – Отлично! Нас с трактористом уже два раза премировали за перевыполнение нормы! Его рубахой и штанами, а меня платком и отрезом на платье. И даже на карточку снимали. В газету! – непринуждённо защебетала Надя, забыв про испуг.

 – Ну, если штанами и отрезом, то действительно передовики. Молодцы! – с усмешкой, но вполне искренне похвалил девушку путник.

 – Были передовики!.. – дрогнул голос ударницы. – А теперь отстающие будем.

 – Это ещё почему?

 – Подшипник выжимной полетел.

 – Это не смертельная беда. Беги скорее в бригаду за новым, подсоблю. Я в этом деле мастер.

 Надя уговаривать себя не заставила, тотчас сорвалась с места и что есть духу помчалась на бригадный двор.

 – Хороша! – воскликнул путник, глядя ей вслед. – Вылитая мать! 

 

 * * *

 Константин и Евдокия Некрасовы хозяйничали во дворе, когда к их плетню подошёл путник. Константин наливал из ведра в жестяное корытце курам воду, а Евдокия понемножку набирала из завески зерна и, реденько рассыпая его по земле, пронзительно кричала: 

 – Цып-цып-цып! Цып-цып-цып! 

 Путник постоял минутку у ворот, с радостным волнением наблюдая за неторопливой, обыденной суетой хозяев, и решительно вошёл во двор, желая бойко поприветствовать их. Но в последнюю секунду всё-таки стушевался и его приветствие прозвучало до смешного невнятно.

 – Здорово ночевал, коль не шутишь, – ухмыльнулся хозяин, с подозрением глядя на незваного гостя.

 – Дядя Константин, неужели не узнаёшь? – всё ещё несмело спросил гость.

 – Не признаю. А чей же ты будешь?

 – Племянник я ваш, Степан Некрасов. 

 – Не бреши! Наш Стёпка погиб!

 – Да живой я! Вот же!.. Перед вами.

 – Евдокея! – окликнул жену Константин. – Глянь, разве похож на Стёпку?

 – Да вроде не дюже, – не сразу ответила Евдокия, долго приглядываясь к гостю. – Стёпка покрасивше был.

 – Тьфу-ты, чёртовы бабы! У них всегда одно и тоже на уме! – сплюнул с досады Константин и тоже стал приглядываться к гостю. – Верно. Не дюже похож, – заключил он после пристального осмотра. – Наш Стёпка теперича постарше был бы. 

 – В хороших людях жил!.. – рассмеялся путник. – Вот и не состарился.

 – Ты мне тута не темни! – строго одёрнул его Константин. – Петро своими глазами видал как Стёпку убили!

 – Убили, да не совсем. Казачка одна вдовая подобрала меня полумёртвого в степи и выходила.

 – А отчего же ты столько лет не объявлялся?

 – Память отшибло, когда насмерть раненый с коня упал.

 – А теперь вспомнил?

 – Теперь вспомнил.

 – И как же, позволь поантересоваться?

 – В тридцать седьмом году в степи грозой шарахнуло.

 – Так теперь-то тридцать восьмой!

 – Не мог я сразу вернуться. Спасительница моя, Пелагеюшка, при смерти была.

 – А опроведать отчего не приехал?

 – Боялся, что сил не хватит назад вернуться. А для Пелагеи это было бы невыносимым страданием перед смертью. 

 – Тогда весточку прислал бы.

 – Что говорить о весточке, коли вы глазам своим не верите.

 – Вживую, конешно, убедительнее, – согласился Константин. – Да и прежде чем слать весточку, надо было знать, остался ли кто-то в живых посля голода.

 – Я знал.

 – Откель же?

 – На мельницу ездил в станицу Мешковскую. Там ольховцев и вяжинцев всегда много.

 – Нам люди про тебя ничего не рассказывали! – встряла в разговор Евдокия. – Тоже не узнали, что ли?..

 – Это точно. А я выдавать себя преждевременно не стал. Пелагею хотел спокойно похоронить. На глазах сгорала она.

 – Щас я пошлю кого-нибудь за Николкой на бригадный двор. Уж он-то вмиг опознает. Вы же росли вместе, – всё ещё продолжал сомневаться Константин. – И если ты точно Стёпка, то кстати. Нашего роду дюже поубавилось посля голода.

 – Не надо никого посылать! Не надо! – закричал Николка, как раз прибежавший домой на обед, и, обескураженный небывалым событием, заговорил с родителем на повышенных тонах – чего ранее в семье никто и никогда не делал:

 – Папаня, да ты чё? Спятил? Неужели правда родного племянника не узнаёшь?

 – Ты на отца-то голос дюже не повышай! А то я тя живо приучу к порядку! – рассердился Константин, но тут же остыл и смущённо пробурчал, прощая сыну на этот раз недопустимую в казачьей семье бестактность. – Ишь, моду взял. Отцу перечить. Можить и Стёпка. Рази же доразу опознаешь. Я ж его пацаном в последний раз видал.

 – Да он! Он! Гляди! – кинулся Николай к Степану и задрал ему рубаху. – Видишь, рубец на спине? Это он распорол, когда с грушени сорвался.

 – Прости, Стёпушка, старика непутёвого. Прости, – обнял Константин Степанович племянника дрожащими от волнения руками. 

 

 * * *

 – Данилу, папаню твоего, красные под церквой расстреляли в восстание. И про тебя же Петро новость принёс. Вот и не вынесла мамка твоя, Авдотьюшка, такого лютого горя. Померла. Оно и понятно. Сразу обоих лишилась... – расплакался вечером за столом Константин Степанович, выпив за здоровье и удивительное возвращение племянника три рюмки водки. 

 – Не расстраивайся так, не надо, – стал мягко успокаивать дядю Степан. – Я про родителей всё знаю. Почти перестрадал. 

 – Вот и молодец. Жизня, она хитрая штука, – сразу успокоился Константин и у него возник очевидный, но почему-то до сих пор не пришедший на ум вопрос. – А ты навовсе к нам, али как иначе?

 Степан набрал полную грудь воздуха и с облегчением выдохнул:

 – Насовсем!

 – Это правильно. Дома завсегда лучше, – обрадовался дядя и пододвинул поближе к племяннику сковородку с картошкой. – Ешь, да подюжей. А мы с Николкой пойдём на баз прибираться.

 – И я с вами! – подскочил с места Степан.

 – Нет-нет! Оставайся! – категорично возразил Константин. – И ты оставайся за канпанию, – приказал он Николаю. – Я сам нынче разберусь со скотиной. 

 – А с Дуней как?.. – спросил Николай Степана, когда отец вышел из комнаты. – Сойдёшься?

 – На это надежды мало.

 – Отчего же? Надежда всегда должна быть.

 – Разбитого, боюсь, не склеить. Да и дочь у неё взрослая. Красавица!

 – Надежда Барбашова видная девка. Кто только не сватался к ней – всем от ворот поворот вышел. Некогда ей, видишь ли. Коммунизм строит. И причём, у неё есть искренняя надежда построить его. А у тебя в более простом деле нет надежды. 

 – Интересно, почему она не Бушуева?

 – Дуня развод оформила со своим супостатом. Тебя ждала.

 – Не может быть! Меня же все убитым считали!

 – Это точно. Да только не она. Я сколько раз говорил ей: «Выходи за меня.» А она всё твердит: «А если вернётся?» Так и остался из-за неё холостым. 

 – Не ожидал такого!.. – ревниво буркнул Степан. – Не ожидал.

 – Не стреляй в меня так своими зелёными глазищами! Не стреляй! Я тоже тебя погибшим считал! – стал оправдываться Николка. – Я же хотел как лучше. Чтобы не маялась она одна с дитём малым. Да и любил я её с детства втихаря...

 – Ладно, что было, то было, – отодвинул Степан от себя сковородку с жареным картофелем. – Я сам небезгрешен. Хоть и не по своей воле, а всё же таки был женат. И жил счастливо.

 – Да ты ешь! Ешь! – услужливо толкал Николай сковородку обратно к Степану, понимая, что сболтнул в данной ситуации лишнее. – Картошка хорошая. На сале жареная. С луком.

 – Нет, я лучше за двором на лавке посижу. Мозгами пошевелю, – встал из-за стола Степан. – А потом пройдусь по хутору, с людьми поговорю. 

 – Только с Ефремом будь поосторожней. Особо не доверяйся.

 – Это ещё почему? Он же дружок наш по игрищам. И родня, как-никак.

 – Да сволочной он стал. Завистливый. Петра из хутора выжил из-за должности. И тебе запросто может навредить. 

 – Мне-то за что?

 – За Дуняшку. Этот гад приставал к ней в голод. До сих пор не успокоился. Он у нас, видишь ли, бригадир. Могёт против шерсти погладить, паразит!

 – Ничего, разберусь как-нибудь, – угрюмо буркнул Степан, не придавая особого значения словам Николая. 

 

 * * *

 С работы Надя вернулась как-никогда рано. Игриво подбежала к матери, расцеловала её в обе щёки и затараторила:

 – Мамочка!.. Мамочка!.. Что я тебе расскажу!..

 – Что, Наденька? Что, комсомолка моя дорогая?.. – улыбнулась Дуня, весьма удивлённая выходкой обычно сдержанной в эмоциях дочери, и стала нежно гладить ладонями её волосы. – Что-то раньше ты не была такая ласковая. Влюбилась, что ли?

 – Мамочка, в наш хутор пришёл чужой мужчина! Представляешь? 

 – Представляю, – ещё шире улыбнулась Дуня. – Но с трудом.

 – Если бы не он, быть бы нашей бригаде в отстающих! Золотые руки у человека! Враз трактор починил! И из себя ничего, хоть и не первой уже молодости. За такого и я бы замуж выскочила. Надёжный он. Сразу видно.

 – А зачем он пришёл? – тотчас сошла улыбка с лица матери.

 – Жить. Он из нашевских. Двадцать лет в хуторе не был.

 – И чей он? – выпустила дочь из объятий Дуня и обессиленно прислонилась к стене.

 – Мой будет!

 – Не дури! Говори правду!

 – Не знаю. Сама спросишь, коли так интересно. Я в гости его позвала.

 – И ты думаешь придёт?

 – Придёт, куда он денется!.. – балуясь, вприпрыжку заскакала Надя к окну, как резвая, задиристая козочка, и, набросив себе на голову тюлевую занавеску, стала вглядываться в поздние весенние сумерки. – Ой!.. – пискнула она вдруг. – Да он уже пришёл! У плетня стоит, а войти не смеет.

 – Зови, раз пришёл, – приказала мать, бледнея.

 Надя тотчас выпорхнула на улицу и за руку, словно на прицепе, втащила в хату своего нового знакомого.

 – Стёпа!.. – со счастливым стоном бросилась Дуня к гостю на грудь. – Живой! Я всегда это знала! Всегда! Где же ты столько лет пропадал?..

 – Да война это всё. Война проклятая, – застыл на одном месте Степан.

 – Во даёт! А говорил Иван, обманщик! – занервничала Надя, и на её правдиво-чистые голубые глазки навернулись слёзы.

 – Иваном я стал, когда память потерял, – сказал гость, смущаясь. – А до этого был Степаном и с мамкой твоей бегал на игрища.

 – А что же ты, помошничек, сразу мне об этом не сказал? – всхлипнула Надя.

 – Не думал, что ты меня знаешь.

 – Знаю! Ещё как знаю! Это отца она никогда не вспоминает! А тебя-а!..

 – Видно, не вовремя я?.. – в замешательстве сказал Степан, вопросительно глядя на Надю. – Пойду, наверно.

 – Да чего уж там. Оставайся, раз пришёл. Угощать будем, – снисходительно, но всё ещё с явной обидой в голосе сказала Надя. 

 – Да-да! Пойдём к столу! Пойдём скорее! – схватила Дуня Степана за руку. – У нас даже бутылка вина есть! 

 – Погоди, Дуня, – засмущался Степан. – Я тут гостинец принёс.

 – Ну давай, раз принёс! 

 – Извини, ради Бога, не тебе... – совсем засмущался Степан, достал из кармана брюк маленький, затёртый лоскуток рыжего бархата и протянул его Наде – в лоскутке были серебряные серёжки, сверкнувшие от луча лампы прозрачной зеленью больших овальных изумрудов. 

 – Мне?.. – удивилась Надя. 

 – Тебе. За день рождения.

 – Ух ты-и!.. – не сдержалась Надя, взяв серьги в руки. – Красивые какие!

 – Примерь, – сдул Степан с серёжек ворсинки бархата.

 – Нет. Для меня они слишком дорогие. Я же комсомолка! Да и с дня рождения уже целый месяц прошёл... – заколебалась Надя. 

 – Примерь-примерь, – настаивал Степан. – В марте я никак не мог сделать подарок. Не знал я тебя ещё. Да и серёжек у меня тогда не было.

 – Старинные. Таких теперь, наверно, не делают?.. – продолжала бороться с чувствами Надя.

 – Дядя Константин дал. Мамины. А ей от бабушки по наследству достались. А той от прабабушки... Так и передаются они из рук в руки по женской линии. Говорят, ещё пра-прадедушка привёз из похода. 

 – Такие не возьму! Такие ты должен подарить своей дочери!

 – Подарил бы, если бы она у меня была, – вздохнул Степан с грустью.

 – Будет! Тебе же, наверно, не больше сорока лет! 

 – Точно, – подтвердил Степан. – Летом будет сорок.

 – Ну вот видишь! – вернула Надя серёжки Степану. – Совсем ещё молодой. Будет у тебя дочь.

 – Вряд ли... – вздохнул Степан с ещё большей грустью. – Поздновато уже мне.

 – Будет-будет! Да хоть бы я рожу! Возьмёшь такую замуж? – подбоченилась Надя, показывая свою стать.

 – Надя, да бери ты эти серёжки! Бери, ради Бога! – нервно вмешалась в разговор Дуня, видя, что дочь не на шутку влюбляется. – Они по праву принадлежат тебе!

 – Ну что ты говоришь? По какому ещё праву? – занервничала Надя, не меньше матери.

 – По обыкновенному. Это серёжки твоей бабушки. Она сердцем почувствовала, что ты её родная внучка. Сама хотела их подарить, когда тебе ещё четыре с половиной годика было. Очень хотела! Да я, дурёха, уговорила её подождать до поры до времени. Боялась, что жизни нам спокойной не будет, когда люди узнают про мой грех. Я же не знала, что она всего через полгода помрёт от тоски по мужу и сыну. Помнишь, как она встретила нас на дороге и показывала эти серёжки? Помнишь?.. – совсем разнервничалась Дуня.

 – Про серёжки не помню. А что бабушка какая-то держала меня на руках и целовала, помню, – призналась Надя, сквозь слёзы. 

 – Это была мама Степана! Твоя родная бабушка! 

 – А ну тебя!.. – заплакала Надя, схватила с рук Степана серёжки и убежала в свою комнату.

 – Неужели это правда?.. Неужели Надя моя дочь?.. – схватился за голову Степан, оглушенный неожиданной новостью.

 – Истинная правда! Перед Господом Богом клянусь! – перекрестилась Дуня в передний угол. – И если бы я знала, перед тем как в речке топилась, что беременная, ни за что не сломили бы они меня! Ни за что!.. Я бы старому Бушуеву всё рассказала. А он точно не захотел бы пускать в свою фамилию чужую кровь. Породой дюже кичился. 

 – А когда узнала, отчего не рассказала?

 – Так я же полупомешаная до самых родов была. А как Надюшка на белый свет семимесячной появилась, так и вовсе заводить об этом разговор не было смысла. Да и ты вскорости погиб.

 – Семимесячная должна была в январе родиться, – догадался Степан, несмотря на жуткую оторопь. 

 – Да вовремя она родилась! От тебя! Это вся родня подумала, что семимесячная. И переубедить их невозможно было бы. Кто согласился бы на позор?

 – Ну и дела!.. – совсем оторопел Степан. – И как мне теперь быть?

 – Как скажешь, так и будет.

 – С вами останусь.

 – А может, какое-то время, пока она дуреха обвыкнется, со своими поживёшь?.. – умоляюще посмотрела Дуня в глаза любимого, несмотря на жгучее желание быть вместе с ним сию же минуту.

 – И то верно, пойду я, – с готовностью согласился Степан, ещё не переваривший разумом случившегося.

 – Погоди! – ухватила его за рукав Дуня. – Место наше не забыл?

 – Такое не забывается. Столько там травы истоптано.

 – Тогда жди, приду через часик. 

 – Ягодка моя! Я прямо сейчас туда побегу!.. – торопливо ткнулся Степан пересохшими от волнения губами в такие же сухие, как и у него, губы любимой и выскочил из хаты.

 

 * * *

 Ждал Степан Дуню под старой грушеней со страдальческим нетерпением и истолок целую поляну травы, прежде чем решился на старый условный сигнал. Он сложил трясущиеся ладони ковшиком и стал пронзительно и нервно кричать сычом, как в давние, юные годы.

 – Да тут я! Тут! – закричала Дуня, со всех ног мчавшаяся по высокой густой траве с косынкой в руке и, теряя силы, упала Степану на грудь. 

 – Дунечка, ягодка моя! Говорила, через часик. А уже три, небось, прошло. Где же ты была? – в волнении вопрошал Степан.

 – Да нет же, часик всего прошёл! Часик!.. – ласково успокаивала его, начисто запыхавшаяся Дуня.

 – А я думал, целая вечность. Боялся, что ты вовсе не придёшь.

 – Да куда же я теперь от тебя денусь? Куда?.. 

 – Никуда! Никому я теперь тебя не отдам! Никому!.. – подхватил Степан Дуню и побежал с нею на руках по траве, и споткнулся, и они вместе упали... И Дуня долго и радостно ликовала в голос, как в первый раз. 

 

 * * *

 Степан устроился работать в колхозную бригаду трактористом и зажил активной, счастливой жизнью. Одно только его омрачало. С Дуней они встречались тайком от дочери, в вечерних сумерках. И всё же Надя однажды их застала у своего двора. 

 – Погоди, к нам кто-то идёт! – стала вырываться Дуня из объятий Степана, страстно целовавшего её.

 – Ну и что? Некого нам больше бояться! Ты теперь навсегда моя! Навсегда! 

 – Да это же наша Надюшка! Убегай скорее! Убегай! – толкнула Дуня Степана в грудь кулачками.

 – Ёлки-палки! – испугался Степан и побежал, пригибаясь, рядом с плетнём. 

 – Доченька, где это ты так припозднилась? – первой заговорила Дуня, когда Надя приблизилась к ней быстрыми шагами.

 – Я-то в клубе была, на комсомольском собрании. А вот где ты пропадала? – с ревностью в голосе ответила Надя. 

 – К тёте Наташе за сахаром бегала. У нас начисто кончился. А я завтра с утра взвар новый затеялась варить... – зачастила Дуня, волнуясь. 

 – Да видела я твой сахар! – перебила её Надя, всё ещё с ревностью в голосе. – Вы бы уж сходились, что ли?.. – вопросительно посмотрела она на мать. – А то в подоле принесёшь. 

 – И принесу! – возмутилась Дуня. – Раз от тебя не дождёшься!

 – Конечно, принесёшь, – ухмыльнулась Надя. – Шастаешь по левадам, как девчонка.

 – Доченька, это же мы за старое отыгрываемся, – поменяла Дуня возбуждённый тон на ласковый. – Нам-то толком не довелось по игрищам побегать. Это теперь, бегай не хочу. А тогда родители жуть какие строгие были.

 – Ладно. Пойдём в хату, поблуда ты моя неугомонная!.. – ласково обняла Надя маму. – Прохлада уже на землю спускается.

 

 * * *

 Надя, обманувшаяся в своих чувствах, долго дулась на отца и всё старалась обходить его стороной, хоть и работали они в одной бригаде. Но в канун Троицы всё же подошла, когда он ремонтировал в поле трактор. 

 – Приходи к нам завтра рано поутру, – несмело заглянула она под колёса.

 – У вас что-то стряслось? – заволновался Степан. 

 – Стряслось, – тихо буркнула Надя и пошла в степь, напевая модную среди молодёжи песенку про тракториста. 

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 

 – Да что случилось-то? – взбудораженно закричал Степан ей вдогонку и больно ударился головой о днище трактора.

 – Троица завтра. Вместе поглядим, как праздничное солнышко играет на небе...

 

 * * *

 На Троицу Надя спозаранку надела новое сатиновое платье, хорошо сочетавшееся зелёным оттенком с переливом изумрудов в серебряных серёжках, подаренных отцом, и принялась посыпать полы чабрецом и весело напевать:

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 Прокати нас Петруша на тракторе,

 До околицы нас прокати...

 

 – И чего это ты, трактористочка моя, нынче так принарядилась? – удивилась мать, водружая на середину стола большой свежеиспечённый каравай, украшенный взбитыми белками и покрашенным в разные цвета пшеном. – На работу пора, а она принарядилась и песни мурлычет. Разве не пойдёшь?

 – Праздник, вот и принарядилась. А на работу пойду чуть позже. 

 – С каких это пор Троица стала для комсомольцев праздником?

 – У меня праздник по другому поводу.

 – И по какому же, интересно было бы знать?

 – Замуж собралась.

 – Неужто смирила гордыню? – удивилась мать.

 – Смирила. Жди вскорости сватов, – врала Надя напропалую.

 – А как же их без отца принимать? Грех!

 – Знаю, что грех. И как только он придёт поздравить нас с праздником, ты его не отпускай. Хватит вам, как семнадцатилетним, в левадах обниматься. От людей стыдно!

 – Да разве он придёт?

 – Придёт. Не переживай.

 

 * * *

 Ночь перед Троицей Степан провёл в бессонице. Измучился весь, исстрадался душой и с постели вскочил задолго до рассвета. Начисто выбрился, надел новую рубаху, и как только солнышко выглянуло из-за горизонта, играя длинными, золотистыми лучиками, бросился к самым дорогим своим людям. Но когда приблизился к их дому, его взяла оторопь: «А вдруг не ждут?..», и прошёл мимо, и пошёл по длинному хутору в северный его край – к истокам реки Ольховой. Там он постоял в задумчивости на берегу, побросал в воду, успокаивая нервы, засохшие прошлогодние шишечки, срывая их с рядом растущей ветвистой ольхи, попил из родника, фонтанчиком бьющего из-под песчано-глиняной кручи холодной, до синевы прозрачной воды, успокоился и пошёл обратно. Дуня и Надя с нетерпением ждали его, забивая своё нетерпение ненужной, давно сделанной работой. Они в который уже раз заново украшали комнату молодыми тополиными веточками и переставляли на столе, с места на место, посуду. И когда он наконец-таки пришёл, не сговариваясь кинулись к нему на грудь и разрыдались от счастья. Степан крепко прижал их обеих к себе и по его щекам тоже покатились слёзы счастья.

 – Ладно, хватит реветь! Поешьте и скорее на работу, а то врагами народа станете, – первой пришла в себя Дуня и кинулась хлопотать у стола.

 – А как же праздник? – всё ещё всхлипывала Надя на груди отца и по-детски жалобно смотрела на мать.

 – Не переживай, вечером соберёмся за этим самым столом и отгуляем за все годы и за все праздники сразу! – успокоила её мать. 

 – Да, доченька. Да. Так отпразднуем! Так отпразднуем!.. – гладил Степан Надю рукой по голове и по его щекам продолжали катиться слёзы радости.

 – Ты-то хоть мокроту не разводи, – с упрёком посмотрела Дуня на Степана. – Иди лучше каравай порежь.

 – Да-да. Конечно, порежу, – спохватился Степан и пошёл к столу.

 – Боже мой!.. Боже мой!.. Ну почему именно он оказался моим отцом?.. – в смятении шептала Надя, глядя как Степан ловко разрезает каравай на ломти и роняла на загорелые, румянцем полыхающие щёчки ручейки кристально чистых, невинных слёз. 

 

 

 Глава 36. ФЕНЯ И МАНЯ

 

 Чётные годы всегда были нелёгкими для Петра Некрасова. Не стал исключением и тысяча девятьсот сороковой. В самом начале года тяжело заболела Феня. Врачи обнаружили у неё опухоль груди и положили в больницу. 

 Барбашовы, узнав о несчастье, незамедлительно прислали Фене помощницу из хутора Верхне-Чирский – её родную племянницу Маню.

 Маня оказалась девушкой примерной и скорой на руку. Она успевала не только приглядывать за больной, которую к тому времени забрали домой, но и собирать в школу племянника, кормить и обстирывать хозяина-шахтёра. А Феня, несмотря на хороший уход, продолжала терять силы, и когда почувствовала, что жизнь окончательно уходит из неё, решилась на нелёгкий разговор с мужем.

 – Никогда не вспоминай о смерти! Никогда! – запротестовал Пётр и упал на колени рядом с кроватью больной. – Ты будешь жить долго-долго! Я лекарство тебе новое купил!

 – Нет, я чувствую, что помру, – убеждённо сказала Феня. – И ты не перебивай меня. Выслушай. 

 – Ладно, говори, – сдался Пётр.

 – Я всё это время к Мане приглядывалась. Она примерная девушка. И за мной хорошо ухаживает, и в доме прибирается, и Лёнечку в школу собирает, и тебя кормит и обстирывает... 

 – Погоди, – насторожился Пётр, – к чему ты клонишь? 

 – Я вижу, что для нашего Лёнечки лучшей матери не сыскать.

 – Сына я никому не отдам! Даже не рассчитывай на это! – вспылил Пётр, забыв на мгновение о состоянии жены и о её мучительных материнских думах. 

 – Ты не так понял меня, – ответила Феня уважительно-ласковым взглядом. – Ты должен жениться на Мане, когда я помру.

 – Нет! – возмутился Пётр. – Жениться я ни на ком не буду! Лёнечка уже большой, сами справимся. И не помрёшь ты. Не выдумывай, – задрожал его голос. – Я же лекарство новое купил. Оно точно поможет.

 – Не перебивай, а то сил не хватит сказать всё до конца, – из последних сил дотронулась Феня до плеча Петра и с мольбой посмотрела в его глаза. – Прошу, женись на Мане. 

 – Так она же племянница наша. И младше меня чуть ли не на двадцать лет.

 – Это не так уж и много, да и родство с моей стороны женитьбе не помеха.

 – А может, у неё уже кто-то есть на примете.

 – Нет. Она любит тебя. Я давно это заметила.

 – С чего ты взяла? – сконфузился Пётр. – Тебе показалось.

 – Не скажи. На нелюбимого человека так завороженно не глядят.

 – Ничего я не знаю, и жениться не собираюсь, – продолжал сопротивляться Пётр.

 – Ты должен сделать это ради нашего сына. Она любит его как родного. Обещай, обещай!.. – стала задыхаться Феня в предсмертных муках.

 – Обещаю, Феня! Обещаю! – в испуге закричал Пётр, вынужденный согласиться с волей умирающей. 

 Маня и Лёнечка, смирно сидевшие в углу комнаты на диванчике, вскочили с места и тоже упали перед кроватью умирающей на колени.

 – Тётечка! Моя любимая тётечка! Не помирай! Не помирай пожалуста!.. – запричитала Маня. – Я тебя больше всех на свете люблю!

 – Папка, миленький! Спаси мамку! Спаси!.. – плакал Лёнечка, вцепившись в руку отца.

 – Обещаю, Феня. Обещаю, – повторил Пётр, сквозь слёзы и ласково прижал к себе Маню и Лёнечку.

  – Оба-на! Лохи подвалили!

 Попутчик, шедший первым, досмерти перепугался и тотчас заскочил обратно в вагон . 

 – Ё-моё! Век воли не видать! – присвистнул в удивлении Барсик. – Лёшка нарисовался! 

 Уголовники сразу окружили Петра плотным кольцом и стали дружески хлопать его по плечу и совать свои папиросы. 

 – Как сам? – добродушно спросил Барсик.

 – Ничего, помаленьку. Сухой паёк только вчистую замучил. Третий день уже в пути.

 – Лёшка, подкатывай на нашу хату. Подогреем, – пообещал Барсик. – Ты же нам, в натуре, никогда подляну не совал. А это вовек не забывается. Верно, братва? – обратился он к своим. 

 – Да какой базар!.. Могёт рулить с нами!.. Он не борзый!.. – наперебой загалдели блатные, изучающе поглядывая на Гнедого.

 – Могёт, по ходу, – вяло буркнул Гнедой, здоровенный детина из окружения самого Барса, вальяжно завалившийся спиной на дверь вагона.

 – Спасибо, братва, за доброе слово, но я останусь в своём вагоне. А вот от свежих продуктишек не откажусь, если не ворованные.

 – Лёшка, всё в ажуре! До самого Челябинска будешь хавать за наши кровные! А там... – вздохнул Барсик. – Пути-дороженьки разойдутся. Ты попрёшь домой, а мы пошустрим на байдане* и обратно в лагерь.

 – Верняк. Там наша граница, – пробасил Гнедой.

 – Это ещё почему? – удивился Пётр.

 – Капусты у нас только до Челябинска. А там подготовим с десяток жирных* и кто не спалится, прошмыгнёт дальше.

 – А кто спалится?

 – Пришвартуют на нары.

 – А не лучше ли сэкономить и ехать спокойно?

 – Нет, Лёшка, – засмеялся Барсик. – Это не для нас.

 – А если все спалятся?

 – Такова доля воровская. А потом, кто знает, где теперь путёвее житуха...

 – Конечно, на воле!

 – На воле, Лёшка, голод шустрит. Люди дохнут как мухи!

 – Не может быть!

 – Отвечаю! – опять стал гнуть пальцы Барсик. – В газетах про это, в натуре, не малюют. И по радио не вякают. Но малявы нам приходят с этапами 

путёвые, да и кони* ксивы* таранят.*

 – А мне родители ничего об этом не писали. 

 – Лёшка, лоховатый ты, в натуре, – осуждающе покачал головой Барсик. – Разве такие ксивы доходят? Писарь вместо них делает ходку!

 – Ладно, ребятки, пойду я. Спасибо, что обиду не держите за мешки, – смущённо сказал сбитый с толку Пётр и поспешил уйти из тамбура в вагон.

 – Да какая обида. Если бы ты тогда не впрягся за нас, кум* задолбал бы своими шмонами!– крикнул ему вдогонку Барсик, придерживая дверь ногой. 

 Уголовники слово сдержали. Барсик появился в вагоне Петра через пару часов, когда он тихо сидел в уголке, призадумавшись, а его попутчики азартно резались в карты. 

 – Вот, Лёшка, подогрев, – поставил Барсик рядом с Петром сумку.

 – Спасибо тебе большое! Спасибо! – вскочил с места Пётр.

 – Это от всей братвы, – смутился Барсик.

 – Да-да! Всем огромное спасибо! 

 – Лёшка, не грузи ты, в натуре. До Челябинского байдана* будешь хавать, как 

путёвый бродяга. Отвечаю! – согнул пальцы Барсик и быстро удалился. 

 – А чё это он тебя Лёшкой зовёт? – удивился попутчик.

 – Да погоняло они мне такое придумали, – с неохотой буркнул Пётр. 

 – Чего-о?.. – в растерянности заморгал глазами трусливый попутчик.

 – Кличку.

 – А-а... Чё он там припёр? – заглянул в сумку попутчик. 

 – Продукты. Выкладывай всё на стол.

 После встречи с уголовниками Пётр Некрасов и вправду до самого Челябинска не испытывал затруднений со свежими продуктами, которыми охотно делился с попутчиками.

 На Челябинском вокзале, они как-то сразу растворились в огромной европейско-азиатской массе народа, и Пётр их больше не видел.

 Вокзал поразил Петра 

объёмностью залов, красиво отделанных мрамором и кафелем, и наличием всевозможных бытовых услуг. Люди толпились всюду – особенно у билетных касс. Они окали, шокали, чавокали, непонятно тараторили на тюрских, кавказских и бог весть ещё каких языках. 

 

 

Здесь можно было увидеть, помимо европейской городской одежды, всякую другую – вышитые рубашки и широкие шаровары, форменные фуражки и лампасы, бурки и па-пахи, халаты и тюбетейки, мохнатые шапки и унты, и какие-то ещё невиданные, странные одежды неведомых для Петра народов. Они, облепив себя детьми, а некоторые, притворившись инвалидами, всячески пытались пробиться к окошку без очереди. 

 Сильвестров заранее знал, что с билетами в Челябинске будет туго, поэтому снабдил Петра рекомендательным письмом и велел незамедлительно идти с ним к начальнику вокзала. Однако Пётр ослушался – он целых два часа бесцельно шатался по вокзалу, любуясь его красотой. Он жил ранее в городе, но такого просторного и светлого здания никогда ещё не видел, а уж такого количества разноязыкого и разношерстного народа, тем более. Только полностью утолив своё любопытство, Пётр направился к начальнику вокзала и предъявил ему свои проездные документы.

 Тучноватый начальник вокзала оказался покладистым дядькой, как и большинство толстяков. Он внимательно выслушал Петра, искренне порадовался вместе с ним, что справедливость всё-таки восторжествовала, но билет выдавать отказался.

 – Так говоришь, сам Калинин перегиб обнаружил? – переспросил он.

 – Сам Калинин! 

 – И всё равно я тебе, браток, ничем помочь не могу. Нету у меня ни одного лишнего билетика. Не-ту!

 – А Сильвестров говорил, поможете... – с грустью вздохнул Пётр.

 – Ты знаешь Большого Алексея?! – в удивлении воскликнул начальник вокзала, и тут же поправил себя. – То бишь Сильвестрова?

 – Ах ты же!.. – хлопнул Пётр себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Вот! – протянул он начальнику вокзала записку Сильвестрова.

 – Ну это же совсем другое дело! – воскликнул начальник вокзала, прочитав послание Сильвестрова, и без задержки оформил билет.

 

 * * *

 С Челябинска до дома Пётр Некрасов ехал намного дольше, чем предполагал. Ему пришлось обменять на продукты питания почти все вещи подаренные Сильвестровым и дерматиновый чемодан Харитона. В рюкзаке у него ютились только сапоги, бритва, да пустая фляжка. На станцию Миллерово он прибыл под самый вечер. Налил на водокачке во фляжку воды и присел переобуться на валявшееся рядом бревно.

 – Командировошный, што ли? – прошепелявил пожилой горожанин и поставил пустое ведро под колонку. 

 – Командировочный, – подтвердил Пётр, обувая хромовые сапоги. 

 – Вещичек штой-то не густо? 

 – На жратву всё поменял, пока ехал.

 – А паёк не выдали што ли?

 – Выдали. Да на почтовом поезде пришлось с Челябинска до Миллерово добираться. А он не столько ехал, сколько стоял. 

 – А какого чёрта ты на него впёрся? – не унимался любопытный старичок. – Без денег остался што ли?

 – На какой достал, на такой и впёрся! – вспылил Пётр. – И это ещё по блату!

 – С Урала, значить, едешь? – добродушно продолжал интересоваться старичок.

 – Из Сибири, – пояснил Пётр, остывая. – Аж на монгольско-китайской границе был.

 – Сидел, што ли? – насторожился старичок.

 – Нет, отца ездил опроведать, – соврал Пётр.

 – Ага. Отец, значить, сидить.

 – Нет. Он там начальником лагеря.

 – Ух ты! – крякнул, в удовлетворении, старичок. – Везде, значить, наш донской люд нужон. Нигде, значить, без него обойтися.

 – Это точно! – вскочил Пётр и стал топтаться на месте, расхаживая новые сапоги.

 – А откель же ты будешь? – не отставал любопытный старичок. 

 – С хутора Ольховый, Мигулинской станицы.

 – Так теперь же всё по другому. Кашарские вы теперя, – подсказал старичок. – К хохлам присоединили вас. Штоба, значить, не дюже рыпались против советской власти.

 – Это не моего ума дело, – нехотя буркнул Пётр, с подозрением глядя на старичка. – А ты, как я погляжу, не дюже городской?

 – Не дюже, – охотно согласился старичок. – С ваших краёв. С хутора Брёхов. Правда он теперь Верхне-Чирским зовётся.

 – Вот это да! – обрадовался Пётр. – Тоже Мигулинский! 

 – Нет. Мы теперя боковские. 

 – Боковские? – удивился Пётр. – Так не было же такой станицы! Был хутор!

 – Не было, – опять охотно согласился старичок. – А теперя есть. Нашим хуторянам повезло. Они хоть и не Мигулинские, а всё же при казаках остались. А вот сетраковским, ольховским и вяжинским не позавидуешь. Отомстили красные казакам за восстание. Начисто распотрошили юрт.

 – Ладно, на месте разберусь, – погрустнел Пётр и забросил на плечо полупустой вещевой мешок.

 – А ты, никак, пеши пойдёшь на ночь глядя? – продолжал любопытствовать старичок.

 – Да тут рукой подать. Полсотни вёрст напрямую, – кивнул Пётр на северо-восток и пошёл.

 – Вот это казак! Сразу видать! Ничяво не боится! Ни ночи!.. Ни лихого люда!.. Ни волков!.. – в восхищении восклицал вслед Петру говорливый старичок, не замечая, что вода льётся через край ведра. 

 Петра уже ничто не могло остановить, даже ночь и длинный путь. Шёл он прямо через степь, самым коротким путём. В дороге передохнул только один раз и к утру был в окрестностях родно-го хутора. Он обошёл стороной торчавший посреди степи, будто одинокая женская грудь, древний скифский курган, называемый в народе Иванищихиным, поднялся к дубовому лесу и на опушке услышал чей-то громкий ораторский крик. Он остановился, прислушался. Крик повторился. И тогда он, прячась за кустами шиповника и боярышника, направился на голос и увидел на выпуклом холмике, напоминавшем ленинский броневик, Авдея Полякова. Авдей, подбоченившись левой рукой и вытянув вперёд правую, словно вождь мирового пролетариата, в очередной раз громко гаркнул:

 – Здравствуйте, дорогие колхозники!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – ответили с близлежащего грачевника потревоженные им птицы.

 – Должен доложить я вам!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – вторили грачи.

 – Он что, рехнулся? – удивился Пётр.

 – Что положение в моей, то биш в нашей, а точнее, в колхозной первой бригаде, которой я руковожу, сурьёзное...

 – Это же надо. С грачами разговаривает. Точно ополоумел! – утвердился в своём мнении Пётр и незаметно подкрался к Авдею сзади. – Здравствуй, Авдеюшка, – ласково начал он. – Это я – Петро Некрасов. Давай руку, вместе в хутор пойдём...

 – Да пошёл ты, куда Макар овец не гонял!.. – хохотом взорвался Авдей.

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – поддержали его грачи.

 – Ты думаешь, я умом тронулся?

 – Честно говоря, так я и подумал, – не стал отрицать Пётр.

 – Нет, брат, в своём я уме. 

 – А зачем тогда на грачей орёшь? 

 – Меня, понимаешь ли, бригадиром выбрали. И должен я нынче на колхозном собрании речь толкать. А какой из меня оратор сам знаешь. Вот я и обучаюсь.

 – Что тут скажешь, – усмехнулся Пётр. – Публику ты нашёл самую подходящую.

 – Кого нашёл? – насторожился Авдей.

 – Компанию.

 – Да уж какую нашёл!

 – А Наума-то Гащина за что с бригадиров сковырнули?

 – Эх, Петя!.. Знал бы ты, что у нас тут творилось в тридцать третьем году. 

 – Ну и что у вас тут творилось? – опять усмехнулся Пётр, не ведавший о размерах горя постигшем его земляков.

 – Голод! Больше половины хутора вымерло! В том числе и наш бригадир. Дюже уж он зверствовал в коллективизацию. Жену свою, Ефросинью, и ту отлупил.

 – Не бреши! Наум свою жену на руках носил!

 – Носил. Это точно. А тут держаком лопаты отлупил.

 – Да за что же он её так?

 – А всего лишь за то, что перекопала пустое картофельное поле и принесла домой полведра подпорченной колхозной картошки.

 – За полведра картошки? Не может быть!

 – Может. Ещё как может. Бил до тех пор, пока не отнесла в бригадную кладовую. Да что толку, Ефрем, небось, всё равно спёр.

 – Идейный был человек Наум. Только такие, наверно, могут построить коммунизм. 

 – Что идейный, то идейный. Да от той дурацкой идеи сам ноги протянул! – в сердцах выпалил Авдей, и тут же спохватился, вспомнив, что в эти неспокойные времена не всё можно говорить вслух. – Он, конечно, во многом был прав, да народ этим дюже обозлил. Перед смертью ему воды даже никто не подал.

 – А как мои? – едва слышно спросил Пётр, бледнея – до его сознания, наконец, стало доходить, что беда была действительно огромной. 

 – Да по-всякому... – замялся Авдей. 

 – Что значит по-всякому? – схватил его за грудки Пётр. – С ними что-то случилось? Говори скорее! Говори!

 – Жена с сыном живые. Родители тоже. А остальные повымерли. На что Дмитрий был могучий человек, а и тот Богу душу отдал.

 – Да неужели правда такой голод? – обессиленно опустил руки Пётр. 

 – Правда, Петя. Правда. Люди мёрли, как мухи по осени. Всю осоку и конский щавель выели по-над речкой. А в лесу не то что ягоды или жёлудя, дубовой коры нельзя было сыскать в человеческий рост. Ели всё подряд. Крыс, мышей, кошек с собаками. Доходило до того, что могилку даже кто-то раскопал свежую... 

 – Ну и дела! – вздрогнул Пётр, с трудом веря в случившееся. Он не был в те жуткие дни рядом с родными и земляками, воочию не видел ужасов голода и спровоцированных им страстей, оттого и не мог представить в полном объёме масштабов трагедии. Тем не менее ему стало не по себе и он примолк.

 – Да не переживай ты так. Теперь уже полегче, – стал успокаивать его Авдей. – Урожай новый собрали. Он хоть и паршивенький, а всё же получше прошлогоднего...

 – А что ты там про первую бригаду говорил? – перебил его Пётр. – У нас же третья была.

 – О-о-о! Да тут всё спуталось в один клубок! А точнее, распуталось. Разукрупнение произошло по правительственной... Чёрт! Забыл, как её кличут! Директире, что ли!..

 – Директиве, – подсказал Пётр.

 – Ну да, по директиве. Будь она неладна! Язык можно вывихнуть!.. Так вот, по энтой самой директире из нашего «Октября» сделали аж три новых колхоза. Вяжу разбили на «Будённый» и «Ворошилов», а у нас «Октябрь» остался. И теперь не просто «Октябрь», а «Красный Октябрь»! И в нём аж шесть бригад!.. В первой я и бригадирствую. А председателем у нас Громаченко – двадцатипятитысячник из Луганска.

 – А Романов куда делся? В Москву уехал что ли?

 – Нет. Другим колхозом руководит.

 – Ну и как вам работается при таком раскладе?

 – Вроде сподручнее стало. А то сгондобили* огромадину при одном-единственном фордзоне,* и скачи с ним из края в край! На дорогу больше времени уходит, чем на работу!

--------------------------

Сгондобить – сделать, сотворить, смастерить кое-как, в спешке, плохо.

Фордзон – Трактор. По названию американской фирмы Ford and Son (Форд и сын). Первые трактора «Фордзон-Путиловец» в СССР выпущены в 1923 году заводом «Красный путиловец», ныне «Кировский завод».

 

 – Да какая разница. Трактор-то всё равно один-единственный.

 – Не-е-т!.. В каждый колхоз пригнали! А годков через пять, мне кажется, в каждой бригаде будет по одному, а то и по два...

 

 Глава 32. СТРАННИЦА

 

 За разговором Пётр Некрасов и Авдей Поляков незаметно для самих себя спустились по длинному пологому склону в хутор, к самой речке и повстречали на дороге седовласую странницу в длинном тёмном платье, со сбитым назад чёрным полушалком, с перемётной сумой на плече и с рогатой палкой в правой руке, на которой болтался узелок, связанный из носового платка.

 – Тётенька, куда это ты на ночь глядя путь держишь? – участливо поинтересовался Пётр.

 – Абы подальше от этого непутёвого хутора!

 – И чем он тебе так не угодил? – удивился Пётр.

 – Народ в нём сатане продался!

 – Не бреши, кликуша!* – рассердился Авдей. – Люди наши порядочные!

 – А церкву зачем в клуню превратили? Это вам с рук не сойдёть!

 – Так это же не по нашей воле.

 – Всё одно с гулькин нос останется от хутора!

 – Ошибаешься, тётушка! – не уступал Авдей. – Колхоз наш вечно будет процветать! 

 – Нет, милок. Толькя до по поры, до времени. А потом пропадёть анчихристова власть.

 – И когда это будет? – пренебрежительно улыбнулся Авдей. – Может, завтра?

 – Не переживай, дождёшься. Ваше поколение как раз вымирать при этом будить.

 – Значит, мы доживём до этого? – переспросил, взволнованный Пётр. 

 – Бежим скорее, а то замордует! – схватил Авдей Петра за руку.

 – Доживёте-доживёте! – погрозила странница им вслед крючковатой палкой. – А не вы, так ваши дети!

 – Она что, полоумная? – спросил Пётр, когда отбежали на безопасное расстояние.

 – Уж она-то точно полоумная! – усмехнулся Авдей. 

 – У меня даже мурашки появились на спине от её слов, – вздрогнул Пётр.

 – От неё у всех мурашки бегут. Разве ты её не знаешь? 

 – Нет. Я больше на чужбине жил. А теперь вот в Сибирь занесло. 

 – Так это Егорова! Та самая, что на пару с Орловой... 

 – Да-да! – вспомнил Пётр. – Слышал. Красноармейцев порубили в девятнадцатом году. 

 – С тех вот пор бродит по хуторам. Неделю в одном дворе поживёт, неделю в другом, а где и на целый месяц задержится. Наши бабы святой считают её. Ни в чём не отказывают. 

 – А власти не трогают? Она же напрямую правду режет?

-----------------------

Кликуша – предсказательница, гадалка.

 

 

 

 – Да кто станет полоумную трогать. 

 – Вряд ли она полоумная, – засомневался Пётр. – Слишком взгляд ясный.

 – Да полоумная! Ещё какая полоумная! – стал горячо настаивать Авдей. – Она же после петли такое несёт, любого за это расстреляли бы.

 – Жуткая история! – опять вздрогнул Пётр.

 – А пойдём-ка со мной в контору?.. – вкрадчиво предложил Авдей, когда они поравнялись с бригадной хатой. 

 – Зачем? – насторожился Пётр.

 – Митинговать помогёшь. Ты же политечески подкованый. 

 – Нет! Мне с вами теперь не по пути! – категерочески отказался Пётр и заспешил домой, не обращая внимания на возгласы колхозников, повыскакивавших из бригадной хаты. 

 

 Глава 33. ЧЕСТЬ И ВЕРА

 

 В родную хату запыхавшийся от быстрой хотьбы Пётр ворвался сломя голову. Некрасовы в это время скромно завтракали. Мать и жена охнули от неожиданности и замерли в оцепенении. 

 Николай первым выскочил из-за стола и стал крепко обнимать брата. Евдокия и Феня за эти мгновения пришли в себя и тоже кинулись к Петру, со со слезами радости. Они обе повисли у него на шее – сначала мать, потом жена. А следом подбежал маленький Алёшка, обеими ручонками ухватился за ногу отца и захныкал, с перепуга. Пётр подхватил сынишку на руки и, целуя его, тоже заплакал от счастья.

 – Слава Богу, не калекой вернулся, – удовлетворённо буркнул Константин Степанович, вылезая из-за стола. Он терпеливо дождался своей очереди и горячо обнял сына. – Это же надо, по навету стали в тюрьму сажать, – осуждающе покачал он поседевшей головой. – То ли при дедах было. Казаку хватало икону поцеловать в суде, штоба доказать свою невиновность. Вот какова была честь!

 – А вера! Вера-то какова была! – зачастила мать. – Если виновный казак не отыскивался, служили молебен Ивану-Воину и ставили свечу кверху ногами.

 – Зачем? – живо поинтересовался Николай, радостно топтавшийся позади Петра.

 – Штобы совесть замучила арястанта! 

 – И чё, помогало что ли? – искренне удивился Николай.

 – Николка, сынок, ты будто совсем глупой! – повысил голос отец. – Конешно помогало! Проштрафившийся казак всегда признавался в своём грехе. 

 – И раскаивался перед народом, и перед самим Господом Богом. Вот какова была вера! – назидательно добавила мать.

 – Да. Честь и вера были раньше в почёте. Не так как нынче, – вздохнул, успокаиваясь, Константин Степанович и, немного помолчав, в раздумии, повелительно сказал: 

 – Накрывайте, бабоньки, на стол. Сразу и обедать будем.

 – А и накрывать-то уже нечего!.. – испуганно всплеснула руками Феня. – Одно сырое яичко осталось, да картошина в мундире!

 – Марш в курятник! Лови самую жирную курицу! – хлопнул ладонью о стол Константин Степанович и радостно захохотал.

 Ещё раз сытно позавтракав вместе с Петром, родные стали приставать к нему с бесчисленными вопросами. Пётр терпеливо и обстоятельно отвечал. Старался говорить попроще, больше о хорошем, чем о плохом. Но наивные вопросы не заканчивались. И Пётр не вытерпел. Вспылил.

 – Да что вы меня всё пытаете? О себе рассказали бы. Как это вы дедушку с бабушкой не уберегли? 

 – Эх, Петя!.. – всхлипнула Феня. – Голод не мамка рóдная. Никого не щадил. Всех чесал под одну гребёнку, да укладывал в сыру могилушку.

 – Федосья, замолчь! – одернул сноху Константин Степанович. – Мы и так много слёз повыплакали. Ему этого всё равно не понять. Он же своими глазами не видал...

 «Какой же несладкой была его доля в эти два года, раз он так постарел?..» – думал, притихший от горя Пётр, пристально разглядывая паутину глубоких морщин в уголках отцовских глаз и серебристую седину в его всё ещё густой, но уже местами клочковатой бороде. 

 – ...Дедушка с бабушкой своё пожили, сынок. Они уже были старенькие и слабенькие, – степенно продолжил Константин Степанович, не терпящим возражений голосом, выработанным им в тот самый день, когда он остался в семье Некрасовых за старшего, и стал за всё в ответе. – Оттого и не выдюжили они.

 – А дядя Дмитрий? 

 – А Димитрий сам виноват. Я ему тыщу раз говорил: «Не уходи из семьи – бесславно пропадёшь!» Нет, не послухал, ушился в другой конец хутора. Рази же набегаешься в другой край, коли у самих ноги от голода опухли и как деревянные колоды стали. Похоронить их по-человечески и то сил не было. В дерюжки всех позавернули – и Димитрия, и Ольгу, и дочерей... – поджал от волнения губы отец.

 – И что? – не дал договорить ему Пётр.

 – Да что! Спихнули всех, из последних сил, в общую могилу. 

 – Да, Петро, всех тогда так хоронили. А то и похуже, – поддержал отца Николай. – Люди совсем без сил были, для каждого не нароешься.

 – И дедушку с бабушкой?

 – Нет. Их похоронили по-человечески, – успокоил отец. – Я ишшо при силе был в то время.

 Пётр был подавлен словами родных. 

 – Деда Примака надо бы позвать, – сказал он сквозь слёзы. – Он что-нибудь весёленькое сболтнёт. Всё легче на душе станет.

 – Ишь, какой шустрый! – возмутился Константин Степанович. – А то без тебя ума не хватило бы!

 – Значит, тоже помер, – догадался Пётр по интонации отца.

 – Помер недавно, на девяносто пятом году. 

 – А я уж подумал... – с облегчением выдохнул Пётр. – От голода.

 – Не-ет. Никитишна в голод скопытилась. Это точно. Ничего не хотела жевать, что он ей совал. Ни пареную дубовую кору, ни конский щавель, перемешанный с жабреем... Про лягушек и мышей я уж и не говорю. А он ничего. Всеядный оказался. 

 – И нас выкормил... – всхлипнула мать и перекрестилась в передний угол. – Если бы не он, царство ему небесное, не выжили бы.

 – И словом и делом поддерживал, – продолжил Константин Степанович, выждав, пока жена перекрестится и всплакнёт. – Придёт, бывалоча, растормошит нас недвижимых и опухших с голоду, отваров всяких наготовит из корешков да травок только ему ведомых и с шутками-прибаутками отпаивает. А потом начинает всякой дрянью пичкать из ложечки, прямо как детей малых. Нас тошнит, наизнанку выворачивает, а он суёт и суёт ложку в рот. Такой вот был добрый и могучий человек. На ногах и помер на Ильин день. Сел утром на завалинку на солнышке погреться и тихонечко скончался, никому не докучая. Люди ходють весь день мимо двора, здороваются и всё удивляются – отчего это наш Ляксей Ляксеич ни с кем нынче не гутарить. Он-то, сам знаешь, какой неспокойный старичок был. Бывало так и кинется к плетню, и давай всем докучать, кто ни попадись: «Иде был?.. да чё видал?.. да чё слыхал?..» А тут сидить, как пянёк. Я ему под вечер стал орать из свово двора, аж до хрипоты: «Иди, Ляксеич, вечерять!» – няйдёть. «Иди, Ляксеич, в карты играть!» – опять няйдёть. Подумал, обиделся на чё-нибудь, и сам пошёл к нему поближе, с поклоном. Гутарю с ним битый час через плитень, а он сидить, вроде как живой, слухаить, а отвечать не желаить. И понимаешь ли... – запнулся Константин Степанович, и на его глаза навернулись слёзы. – Мог бы до ста годков играючи дотянуть. Да, видишь ли, без Никитишны своей никак не хотел жить. Любил её дюже.

 – Прямо так и сказал. Пожил бы ещё годков пять, да без Никитишны не стану. Скучно мне без неё на этом свете, – дополнил рассказ отца Николай.

 – На могилки надо завтра сходить. Помянуть всех... – начал Пётр, желая разрядить обстановку, но голос его тоже дрогнул и он закрыл лицо руками.

 – Пойди, сынушка. Пойди, – поддержала его намерение мать. – А в воскресенье в Сетраки наведайся. Там тоже чуть ли не все родичи повымерли. Даже дядя Лявонтий. Уж на что крепкий мущиняга был, такой же как и Димитрий. А вишь оно как... Голод никого не пощадил... – и запричитала, уже более не в силах сдерживать себя. – Господи! Да за что же ты нас так покарал? Мы же и молились... И в церкву ходили... И посты соблюдали... И божии праздники, как полагается, праздновали... И воров же среди нас сроду не было!.. И-и!.. – захлебнулась она слезами.

 Маленький Алёшка, глядя на бабушку, тоже разревелся, а следом за сыном заплакала и Феня. 

 – Ну-у!.. Будя ныть! Идите прибираться! – строго одёрнул женщин Константин Степанович и ударил ладонью по столу, так же хлёстко, как когда-то его отец Степан Кондратьевич, тоже на дух не переносивший женских слёз. Но сам, как любой истинный казак, подвыпив, любил всплакнуть, добрым словом поминая боевых товарищей и близких ему людей – так у казаков повелось исстари. После похода они собирались за общим столом, поминали всех погибших товарищей добрым словом и вином и, не стесняясь, горько плакали обильными слезами. А потом эта традиция внедрилась на генном уровне в обыденную жизнь. Если подвыпивший казак не всплакнёт – это вовсе и не казак.

 Не смея ослушаться главу семьи, все поспешно вскочили на ноги и пошли прибираться по дому и по хозяйству.

 – Сынок, ты же гляди в Кашары наведайся. Стань на учёт, – напомнил Константин Степанович Петру, собиравшемуся вместе с братом идти на баз прибираться. – А то опять пасодють сдуру. 

 – Ладно, схожу, – с неохотой буркнул Пётр и выскочил во двор. 

 

 

 

 Глава 34. МАРИЯ

 

 На первых порах Петра никто не трогал. Но ближе к зиме его в ультимативном порядке вызвали в правление колхоза.

 В правлении Пётр застал председателя Громаченко и Ефрема.

 – Ну, я пошёл, товарищ Громаченко! Я всё понял! – тотчас засуетился Ефрем и побежал к двери.

 – Опять навёл на меня какую-нибудь напраслину? – толкнул его плечом Пётр. 

 – Не напраслину! – огрызнулся Ефрем. – В колхозе все должны работать! 

 – Вот и работай, а не воруй! 

 – Некрасов! – строго посмотрел на Петра председатель колхоза. – Опять уклоняешься от строительства коммунизма на селе? Пятый месяц не выходишь на работу!

 – Я дома работаю. И почему опять?

 – Романов рассказывал, как ты не хотел идти на колхозную должность, когда вернулся с шахты. 

 – Так это же я в себе сомневался. Не в колхозе.

 – И он так говорит. Советует дать тебе какую-нибудь должность. Только я другого мнения. Раз попал в ссылку, значит, заслужил. Наша партия никогда не ошибается! 

 – Да, всякое бывает.

 – Что ты сказал? – занервничал Громаченко. – Ты у меня начальником куда пошлют будешь работать! И попробуй только откажись, враз в лагерь вернёшься! 

 – Вот напугал, – усмехнулся Пётр и вышел из кабинета председателя.

 – Вручную будешь дорогу чистить! – крикнул ему вдогонку Громаченко. 

 Петра действительно определили разнорабочим на бригадный двор и послали вручную чистить дорогу от снега на лютый холод.

 – Давай-давай! – с хохотом пронёсся мимо него на санях мстительный Ефрем. – Шибче! Шибче!

 Пётр в горячке расстегнул полушубок, зачерпнул горсть чистого снега и долго ел глядя вслед удаляющемуся Ефрему.

 

 * * *

 Целый месяц пролежал Пётр в районной больнице с воспалением лёгких, а когда выздоровел, в колхоз возвращаться не пожелал. В больнице как раз освободилась должность кучера, и он с удовольствием занял её. 

 Возил Пётр главного врача, старичка строгих правил, которого сразу же полюбил. Главврач хоть и докучал всем своей пунктуальностью, но не был сумасбродом, и даже не был придирчивым. Он требовал, чтобы каждый в точности исполнял свои обязанности, только и всего. А Петру это не было в тягость – он не боялся работы, был приучен к дисциплине ещё на шахте и к тому же любил лошадей. Главврач сразу это заметил и тоже полюбил Петра. Он стал доброжелательно интересоваться его служебными и личными делами и, видя, как тот тоскует по семье, разрешил ему по воскресеньям наведываться домой на непригодной уже к езде в упряжи старой кобыле. Пётр был безмерно счастлив и всегда привозил главврачу небольшой гостинчик: пяток яичек, бутылку жирного молочка, полбуханки свежеиспечённого хлебушка – от большего он категорически отказывался. Работали они мирно и понимали друг друга с полуслова. Однако между ними, вскоре, едва не возникли трения. Кони, находившиеся на попечении Петра, стали, ни с того ни с сего, худеть. Пётр ничего не мог понять. Он ухаживал за ними по-прежнему старательно – кормил овсом, поил вовремя, а они всё худели и худели, и скакали уже не так резво, как обычно. Пётр испугался, что его, ненадёжного в глазах большого начальства и милиции человека, могут опять обвинить в каких-либо злоумышленных действиях против советской власти и решил уволиться, но в последний момент догадался проверить корм. Он взял из ведра пригоршню овса, хорошенько помял его в ладонях и крайне удивился: в овсе совсем не было зёрен – сплошная шелуха. Пётр тотчас взял у завхоза ключи от хозяйственного сарая и полез на чердак, где хранился овёс (обычно это делал сам завхоз). На чердаке Пётр остолбенел от небывалого зрелища – перед ним на ворохе овса копошилась сплошная серая масса. Крысы резко и неприятно для человеческого слуха пищали, беспрестанно толкались, кусались, запрыгивали друг другу на спину и не обращали на пришельца никакого внимания. Пётр затупател ногами, засвистел и со всего размаха запустил в них ведро. Серая, бархатистая масса медленно и волнообразно расплылась от центра к краям и опять сомкнулась, поглотив ведро. Будто камень упал в воду, взволновал её и ушёл на дно. Пётр тут же запустил в крыс ещё одно ведро – и опять произошёл эффект падающего в воду камня. Такое, вызывающее поведение крыс взбесило Петра. Он схватил лежавшую рядом совковую лопату и стал отчаянно лупить неугомонных серых разбойников. И тут произошло непредвиденное – грызуны, поначалу опешившие и разбежавшиеся по разным углам, опять слились в общую, копошащуюся массу и волнами ринулись на обидчика. Они запрыгивали всюду – на грудь, на спину, на шею. Цеплялись за руки и за ноги, срывали одежду и в кровь раздирали тело. Пётр выронил лопату и кубарем скатился с чердака, разламывая по пути подгнившие, столетние ступеньки лестницы. Перед главврачом он предстал весь окровавленный, в изодранной в клочья одежде. У главврача даже пенсне свалилось с носа от неожиданности, но он быстро пришёл в себя. Созвал весь мужской состав больницы, вооружил лопатами, вилами, топорами, баграми и другими подручными средствами и повёл в атаку на крыс. Но крысы опять не струсили – они победили Петра и готовы были победить других людей, решивших испоганить им пиршество. Только с помощью факелов людям удалось разогнать отчаянных грызунов и спасти овёс, верхняя часть которого уже превратилась в шелуху.

 После удивительного инциндента с крысами Пётр и завхоз незамедлительно изготовили новый закром прямо в лошадином стойле и перенесли туда весь уцелевший запас овса, а подгнившие и подпорченные остатки перемешали с мышьяком. И всё, казалось, стало на свои места. Но спокойная жизнь была не для Петра. В начале июля 1935 года на имя главного врача Кашарской районной больницы пришло письмо из райкома партии с требованием откомандировать кучера Некрасова Петра Константиновича на работу в колхоз «Красный Октябрь» по просьбе его руководства.

 – Ты, Петя, обиду на меня не держи. Я обязан тебя отправить. Иначе нам обоим не сдобровать, – волнуясь, быстрыми движениями протирал платком стёкла пенсне главный врач и не решался поднять на Петра глаза, как будто он сам был в чём-то виноват.

 – Да что ты, Корнеич! Спасибо тебе за всё! Ты был мне как родной! – с благодарностью пожал Пётр обе руки главврача и, не желая более расстраивать старика, выскочил из кабинета.

 В душе у него всё кипело от очередной несправедливости. Он не знал, что и делать. Шёл куда глаза глядят и зашёл в столовую. Купил бутылку водки, тут же открыл её и залпом выпил прямо у стойки буфета половину гранёного стакана. Потом сел за пустой столик и стал оглядываться по сторонам. По соседству он увидел высоченного сухопарого хохла и окликнул его:

 – Эй, нерусский. Давай выпьем!

 – Ошибаешься, – возразил хохол. – Русский я. В документах так написано.

 – Да какой ты русский! Тавричанин!* Твоих предков ещё при Екатерине переселили на Дон с Полтавщины, да с Черниговщины.

 – Ты-то звидкеля знаешь?

 – Командир у меня в Гражданскую дюже учёный был.

 – За белых воевал?

 – За красных. А зовут меня Петром.

 – А я, Мыкола, – добродушно улыбнулся хохол, присаживаясь к столику Петра.

 – Что за ерунда, как хохол, так Мыкола!

 – Да что ты всё на хохлов прёшь? Мы такие же славяне, как и вы. Не зря же Киев Матерью городов русских зовётся.

 – Не совсем такие. Казак он и наоборот читается казак, а хохол – лохох.

 – Добре, дружэ, могёшь ты шутковати. Та тильки бачу я нэ дюже гарно у тебе на серци, раз з утра горилку пьешь, – перешёл Мыкола на своё, схожее с украинским наречие, и обнял Петра одной рукой за плечи.

 Пётр налил новому знакомому полстакана и доверчиво поведал ему обо всех своих злоключениях. Мыкола оказался добрым мужиком. Он понимал, что собеседнику необходимо выговориться, и терпеливо выслушал его. А когда он закончил, нерешительно спросил:

 – А можэ ты родичив у мисти маешь?

 – Да откуда у меня в городе родня, – с безразличием махнул рукой Пётр, но тут же догадался к чему клонит Мыкола. – Погоди-погоди! Есть родня! Муж сестры в Миллеровской милиции работает по вербовке. А один из его братьев там же офицером.

 – Вот-вот. Про це я и кажу. У Миллерово тоби добре буде.

 – Спасибо тебе, хохол ты мой дорогой! – вылил Пётр на радостях в стакан Мыколы остатки водки и побежал на квартиру собирать вещи. 

 

 * * *

 Отмахав пешком более сорока километров без единой передышки, Пётр вечером прибыл в город Миллерово на квартиру к Василию Федулову и застал там сестру Марию.

 – Ты-то как тут оказалась? – удивился он.

 – Пешком пришла.

 – Чуть ли не два дня в степи была! Представляешь? – выдохнул Петру в затылок Василий, вбежавший в комнату следом за ним с двумя большущими бумажными кульками. Один из них был горой заполнен кусками халвы, а из другого – пропитанного жиром – торчали рыбьи хвосты.

--------------------

 Тавричанине – переселенцы из южных районов Украины.

 – Маруся, и не страшно тебе было ночью? – продолжал удивляться Пётр.

 – А я ночь в селе Дёгтево переждала.

 – Всё равно нельзя ходить по степи одной! Это же опасно!

 – Ещё как, – вздрогнула Мария. – Волк всю дорогу шёл следом за мной.

 – Да ты что? И как ты от него отцепилась?

 – А я вспомнила, как наша сестрица Нюра обошлась со змеёй, и тоже стала говорить с ним по-доброму: «Волчёк, дорогой, отпусти нас с миром. Мы докучать тебе не собираемся. Мы идём в город папку опроведать.» И кинула ему кусочек сала, что свекры дали в дорогу, да скорей Василька стала укачивать, чтобы он криком своим, не дай Бог, не раздразнил его.

 – Ты и дитя полугодовалого с собой принесла? Отчаянная бабёнка! – осуждающе покачал головой Пётр.

 – А на кого же я такого малютку оставлю?

 – Надо было подождать попутчиков.

 – Ага, так можно целую неделю прождать! – возмутился Василий. – А то и больше! 

 – Нет, братик, – возмутилась и Мария, – как соскучишься дюже, так ничто уже не удержит. А волк попался добрый, до самого Дёгтево провожал. Один раз даже собак бездомных отпугнул.

 – А может, он сам из собачьей породы? Полукровок, какой-нибудь?

 – Не знаю. Всяко может быть, – спокойно сказала Мария, как-будто речь шла о маленькой дворняжке.

 – Интересное дело, – в раздумии пожал плечами Пётр. – Летом они, конечно, сытые. Но всё равно надо было дождаться попутчиков.

 – Ладно, не придирайся. Иди лучше взгляни на племянника. Точно на тебя, губошлёпа, похож!.. – шутил Василий, обрадованный нежданным, но близким его сердцу гостям. 

 – Неужели похож?

 – А как же! Ты же дядя рóдный!

 – С халвой-то чего носишься? – смущаясь, буркнул Пётр.

 – На работе паёк дали. По полкило на каждого.

 – Так тут же пять раз по полкило будет!

 – Сослуживцы пожертвовали свою долю. Марусю хочу хоть раз досыта накормить. Дюже уж она любит её!

 – Ой, Господи!.. Людей-то зачем беспокоил? – кокетничая, всплеснула руками Мария. – Хватило бы и полкило!

 – Я не за так. Я от табака на месяц вперёд отказался. Так что, не привередничай, доставай поскорее из шкафа посуду. Я тут ещё селедочку жирную принёс, с икоркой, как ты любишь...

 После сытного ужина, когда Мария ушла за занавеску кормить грудью малыша, Пётр поведал Василию о своей новой беде.

 – Интересно, какая сволочь тебе всё время вредит? Прибил бы, заразу! – загорячился Василий.

 – Брательник троюродный.

 – Ефрем, что ли?

 – А кто же ещё. 

 – Ну да. Он же теперь бригадир. Шишка большая!

 – Это точно. Сам уполномоченный у него в друзьях.

 – Ничего. Этот дурачок когда-нибудь сам себя перехитрит. Как Саня Петрунок в тридцать третьем году.

 – И что он натворил?

 – А разве ты не знаешь?

 – Так я же только в тридцать четвёртом из Сибири вернулся.

 – Он во время ночного рейда, когда ГПУ шерстило все дворы подряд, подбросил соседям своим, Меркуловым, мешки с ворованным зерном. 

 – И что, Меркуловых посадили за это?

 – Нет. Но только благодаря тому, что Дуня вышла ночью во двор по нужде и случайно заприметила под забором эти треклятые мешки. Похватали они с Иваном их под мышки и перебросили обратно в двор к Петрунку. И что ты думаешь?.. Когда всё обошлось, Саня набрался наглости и припёрся к Меркуловым требовать зерно. А получив от ворот поворот, пошёл с доносом в сельсовет. К Меркулам тут же нагрянули гэпэушники, но ничего не нашли и с досады обыскали двор Петрунка...

 – И что? 

 – Нашли в саду три мешка с пшеницей и в Сибирь его. А Дуня потом – в голод, детишек своих кормила лепёшками мучными, а не молотым жабреем, вперемешку с конским щавелем и дубовой корой, как все остальные. Мешков-то было, люди говорят, аж шесть штук!

 – Интересная история. Ефрема бы так проучить.

 – Ничего. Рано или поздно и он влипнет. Вот увидишь. А теперь пойдём спать. Тебе завтра надо свежим быть. Не куда-нибудь пойдёшь – в милицию!

 – А Егор поможет, как думаешь?

 – Должен. Офицер всё-таки.

 

 * * *

 Егор Федулов принял Петра по-землячески – с почётом. Усадил на мягкий стул, налил чаю и, прежде чем приступить к делу, долго и подробно расспрашивал о родном хуторе. А когда выведал всё, что его интересовало, стал въедливо вникать в проблему Петра.

 – Егор, ты пойми одно! – не вытерпев, вмешался Василий. – Ему никак нельзя обратно в колхоз! Посадят!

 – Просто так не посадят. Должен быть повод.

 – Будет повод! Не сомневайся! Он же с двадцатипятитысячником не в ладах!

 – Это серьёзное дело, – недовольно покачал коротко остриженной головой Егор и, подперев ладонями розовые, чисто выбритые щёки, задумался.

 Василий с Петром виновато притихли и, глядя на него, тоже призадумались.

 – Выход есть! – встрепенулся Егор, минуту спустя. – Надо срочно завербоваться на какой-нибудь важный государственный объект. 

 – А что это такое? – в нерешительности привстал с места Пётр.

 – Большой завод, стройка.

 – А на угольную шахту можно?

 – Сейчас узнаю, – взял Егор трубку телефона.

 На другом конце провода, к удивлению Петра, тотчас ответили.

 – В Лихую разнарядки есть, в Сорокино...* – перечислял Егор объекты, не отрываясь от трубки. 

 – Мне бы в город Шахты. На Воровского... – шепнул Пётр. 

 – На шахту имени Воровского мест уже нет. Только на Красина.

----------------------

Сорокино – с 1938 года г. Краснодон (Луганская область). 

 

 – Хорошо! Я согласен!

 – Он согласен!.. – кому-то весело сказал Егор, но тут же нахмурил брови и положил трубку.

 – Что-нибудь не так? – спросил Василий.

 – Нужна характеристика с последнего места работы.

 – За это, Георгий Фёдорович, не беспокойся. Я с Корнеичем... с главврачом... с начальником моим последним... – зачастил Пётр, вскочив на ноги.

 – Вот и хорошо, – по-свойски хлопнул его по спине Егор, встав из-за стола. – Гони в Кашары.

 Петро с Василием опрометью выскочили из кабинета Егора, забыв даже на радостях попрощаться с ним, и ускоренным шагом направились на железнодорожную станцию. Василий был в форме милиционера и быстро нашёл попутную подводу до Кашар.

 – Опять без семьи поедешь? – поинтересовался он, когда Пётр уже взобрался на подводу.

 – Нет. Без жены и сына не смогу больше. Как только устроюсь, сразу перевезу к себе.

 – А я хочу вернуться домой. Как только подработаю деньжонок на свою собственную хатёнку, пусть и совсем маленькую, так и вернусь.

 – И я не мыкался бы по чужим углам, Василий Фёдорович, будь моя воля!

 – Прости, братýшка. Лишнее сказал я.

 – Не время браниться. Давай лучше обнимемся на прощанье...

 

 Глава 35. НАДЕЖДА

 

 В 1937 году в стране была практически закончена «сплошная» коллективизация (поспешно объявленная завершённой ещё в 1932 году, но на самом деле приостановленная страшным голодом), объединившая в коллективные хозяйства девяносто три процента крестьян. В том же году советское правительство объявило на весь мир, что в Советском Союзе построен социализм – общество свободных и равноправных граждан. На самом же деле жизнь советского человека стала полностью зависима от государства. Человека в любой момент и по любому поводу могли арестовать, сослать в лагеря или даже казнить. Буквально все сферы жизни общества подпали под контроль коммунистической партии – любое инакомыслие жестоко каралось. Но даже в такой непростой, удушающей среде люди продолжали жить, творить и любить.

 В колхозе «Красный Октябрь» к осени 1937 года заметно поубавилось молодых мужчин, которым по приказу, изданному в апреле 1936 года наркомом обороны СССР Климентом Ворошиловым, отменившим ограничения в отношении службы казаков в рабоче-крестьянской Красной армии, разрешили, что означало – приказали, служить во вновь созданных этим же приказом казачьих дивизиях. В связи с чем в механизированных звеньях стали работать прицепщицами, наравне с мужчинами, молодые женщины.

 Надежда Барбашова одна из первых взялась осваивать мужскую профессию и, благодаря своей природной настырности, весной 1938 года стала передовиком социалистического труда.

 

 * * *

 Погожим апрельским днём 1938 года, когда солнце стояло высоко в зените, лаская землю нежными весенними лучами, на северной окраине хутора Ольховый появился коренастый мужчина средних лет с вещевым мешком за спиной. С каждым шагом, приближавшим его к родному дому, он становился всё нетерпеливее и нетерпеливее и всё ускорял и ускорял шаг. Он уже видел знакомые крыши домов, знакомые левады и среди них, между вербами и ольхами, редкие проблески извилистой родной речки. На горизонте отчётливо виднелась величавая, деревянная церковь с острой, высоченной колокольней, стрелой уходящей в ясное, безоблачное небо и с пузатым, словно репа, центральным куполом, обрамлённым вокруг четырьмя луковками малых куполов, указывающих все стороны света. Удивительная по красоте церковь была в центре большого хутора и, казалось, парила над ним в пространстве. Путник трижды перекрестился, завороженно глядя на самую красивую и высокую на всём Верхнем Дону деревянную церковь и уже не в силах сдерживать себя более, пустился вперебежку... и тут, впереди него, из-за лесополосы выскочила на дорогу женщина. 

 – Дуня! Дунечка!.. – хрипло, задыхаясь от волнения, прокричал путник и сломя голову кинулся вдогонку. – Дунечка!.. Ягодка моя красная!.. Солнышко ненаглядное!.. – шептал он мгновение спустя и, в порыве нахлынувших чувств, покрывал плечи и шею беглянки поцелуями.

 Но беглянка была не рада такому повороту событий. 

 – Ах ты же паразит! – вскричала она и, изловчилась, укусила путника за шею.

 Путник вскрикнул от неожиданности, но беглянку, очень уж походившую на ту женщину, которую он страстно желал видеть, из рук не выпустил.

 – Ты кто такая?.. – спросил он, в растерянности.

 – Сам-то ты кто такой, чтоб целовать меня? 

 – Прости, я обознался.

 – Все вы так говорите, когда хотите пожениховать.

 – Ну что ты?.. Я правда обознался. 

 – С какой стати, если я тебя не знаю?

 – Дело в том, что я местный, хуторской... Ты напомнила мне одну милую, безмерно дорогую моему сердцу женщину.

 – Обманщик ты большой, товарищ! – возмутилась девушка, пытаясь вырваться из рук незнакомого мужчины. – Я с самого рождения тут живу, а тебя сроду не встречала!

 – Это верно, – согласился путник, по-прежнему не выпуская девушку из рук. – Я с восемнадцатого года ни разу не был дома.

 – И где же ты столько лет шатался?

 – Память потерял я в войну.

 – А теперь нашёл?.. – усмехнулась девушка. 

 – Нашёл.

 – Поздновато что-то!

 – Да уж как вышло.

 – Ладно, отпусти меня! – приказала девушка, повысив голос.

 Путник с неохотой разжал руки и поинтересовался:

 – Зовут-то тебя как, заянька быстроногая?

 – Надя, – стеснительно улыбнулась девушка, но тут же спохватилась и представилась официальным тоном. – Надежда Барбашова.

 В голове путника тотчас резко стрельнуло, будто через неё проскочил электрический разряд. Он поспешно приложил пальцы к вискам, закрыв ладонями побледневшее лицо.

 – И сколько же тебе лет? – тихо проронил он, стараясь не выдать своих чувств.

 – Двадцать один.

 – Замужем?

 – Нет ещё. 

 – Такая красавица и без мужа? – удивился путник и открыл лицо. – Неужто казаки перевелись?

 – Не перевелись, но и по мне ещё не нашёлся!

 – А бежишь-то ты откуда?

 – С пашни. 

 – И что же там делала, такая красавица?

 – Прицепщицей работаю я. Мужчин-то наших молодых в армию забрали. То не брали, не брали, а тут бац!.. Всех разом. С чего бы это?

 – Раньше не доверяли. Наши-то аж два раза поднимали восстание против советов.

 – И ты восставал?

 – Нет. Я за красных по-дурости воевал, а потом ранение чуть ли не смертельное получил.

 – Ну гляди, чтобы точно за красных! – погрозила пальчиком Надя. – А то я комсомолка!

 – И каковы успехи у комсомолки?

 – Отлично! Нас с трактористом уже два раза премировали за перевыполнение нормы! Его рубахой и штанами, а меня платком и отрезом на платье. И даже на карточку снимали. В газету! – непринуждённо защебетала Надя, забыв про испуг.

 – Ну, если штанами и отрезом, то действительно передовики. Молодцы! – с усмешкой, но вполне искренне похвалил девушку путник.

 – Были передовики!.. – дрогнул голос ударницы. – А теперь отстающие будем.

 – Это ещё почему?

 – Подшипник выжимной полетел.

 – Это не смертельная беда. Беги скорее в бригаду за новым, подсоблю. Я в этом деле мастер.

 Надя уговаривать себя не заставила, тотчас сорвалась с места и что есть духу помчалась на бригадный двор.

 – Хороша! – воскликнул путник, глядя ей вслед. – Вылитая мать! 

 

 * * *

 Константин и Евдокия Некрасовы хозяйничали во дворе, когда к их плетню подошёл путник. Константин наливал из ведра в жестяное корытце курам воду, а Евдокия понемножку набирала из завески зерна и, реденько рассыпая его по земле, пронзительно кричала: 

 – Цып-цып-цып! Цып-цып-цып! 

 Путник постоял минутку у ворот, с радостным волнением наблюдая за неторопливой, обыденной суетой хозяев, и решительно вошёл во двор, желая бойко поприветствовать их. Но в последнюю секунду всё-таки стушевался и его приветствие прозвучало до смешного невнятно.

 – Здорово ночевал, коль не шутишь, – ухмыльнулся хозяин, с подозрением глядя на незваного гостя.

 – Дядя Константин, неужели не узнаёшь? – всё ещё несмело спросил гость.

 – Не признаю. А чей же ты будешь?

 – Племянник я ваш, Степан Некрасов. 

 – Не бреши! Наш Стёпка погиб!

 – Да живой я! Вот же!.. Перед вами.

 – Евдокея! – окликнул жену Константин. – Глянь, разве похож на Стёпку?

 – Да вроде не дюже, – не сразу ответила Евдокия, долго приглядываясь к гостю. – Стёпка покрасивше был.

 – Тьфу-ты, чёртовы бабы! У них всегда одно и тоже на уме! – сплюнул с досады Константин и тоже стал приглядываться к гостю. – Верно. Не дюже похож, – заключил он после пристального осмотра. – Наш Стёпка теперича постарше был бы. 

 – В хороших людях жил!.. – рассмеялся путник. – Вот и не состарился.

 – Ты мне тута не темни! – строго одёрнул его Константин. – Петро своими глазами видал как Стёпку убили!

 – Убили, да не совсем. Казачка одна вдовая подобрала меня полумёртвого в степи и выходила.

 – А отчего же ты столько лет не объявлялся?

 – Память отшибло, когда насмерть раненый с коня упал.

 – А теперь вспомнил?

 – Теперь вспомнил.

 – И как же, позволь поантересоваться?

 – В тридцать седьмом году в степи грозой шарахнуло.

 – Так теперь-то тридцать восьмой!

 – Не мог я сразу вернуться. Спасительница моя, Пелагеюшка, при смерти была.

 – А опроведать отчего не приехал?

 – Боялся, что сил не хватит назад вернуться. А для Пелагеи это было бы невыносимым страданием перед смертью. 

 – Тогда весточку прислал бы.

 – Что говорить о весточке, коли вы глазам своим не верите.

 – Вживую, конешно, убедительнее, – согласился Константин. – Да и прежде чем слать весточку, надо было знать, остался ли кто-то в живых посля голода.

 – Я знал.

 – Откель же?

 – На мельницу ездил в станицу Мешковскую. Там ольховцев и вяжинцев всегда много.

 – Нам люди про тебя ничего не рассказывали! – встряла в разговор Евдокия. – Тоже не узнали, что ли?..

 – Это точно. А я выдавать себя преждевременно не стал. Пелагею хотел спокойно похоронить. На глазах сгорала она.

 – Щас я пошлю кого-нибудь за Николкой на бригадный двор. Уж он-то вмиг опознает. Вы же росли вместе, – всё ещё продолжал сомневаться Константин. – И если ты точно Стёпка, то кстати. Нашего роду дюже поубавилось посля голода.

 – Не надо никого посылать! Не надо! – закричал Николка, как раз прибежавший домой на обед, и, обескураженный небывалым событием, заговорил с родителем на повышенных тонах – чего ранее в семье никто и никогда не делал:

 – Папаня, да ты чё? Спятил? Неужели правда родного племянника не узнаёшь?

 – Ты на отца-то голос дюже не повышай! А то я тя живо приучу к порядку! – рассердился Константин, но тут же остыл и смущённо пробурчал, прощая сыну на этот раз недопустимую в казачьей семье бестактность. – Ишь, моду взял. Отцу перечить. Можить и Стёпка. Рази же доразу опознаешь. Я ж его пацаном в последний раз видал.

 – Да он! Он! Гляди! – кинулся Николай к Степану и задрал ему рубаху. – Видишь, рубец на спине? Это он распорол, когда с грушени сорвался.

 – Прости, Стёпушка, старика непутёвого. Прости, – обнял Константин Степанович племянника дрожащими от волнения руками. 

 

 * * *

 – Данилу, папаню твоего, красные под церквой расстреляли в восстание. И про тебя же Петро новость принёс. Вот и не вынесла мамка твоя, Авдотьюшка, такого лютого горя. Померла. Оно и понятно. Сразу обоих лишилась... – расплакался вечером за столом Константин Степанович, выпив за здоровье и удивительное возвращение племянника три рюмки водки. 

 – Не расстраивайся так, не надо, – стал мягко успокаивать дядю Степан. – Я про родителей всё знаю. Почти перестрадал. 

 – Вот и молодец. Жизня, она хитрая штука, – сразу успокоился Константин и у него возник очевидный, но почему-то до сих пор не пришедший на ум вопрос. – А ты навовсе к нам, али как иначе?

 Степан набрал полную грудь воздуха и с облегчением выдохнул:

 – Насовсем!

 – Это правильно. Дома завсегда лучше, – обрадовался дядя и пододвинул поближе к племяннику сковородку с картошкой. – Ешь, да подюжей. А мы с Николкой пойдём на баз прибираться.

 – И я с вами! – подскочил с места Степан.

 – Нет-нет! Оставайся! – категорично возразил Константин. – И ты оставайся за канпанию, – приказал он Николаю. – Я сам нынче разберусь со скотиной. 

 – А с Дуней как?.. – спросил Николай Степана, когда отец вышел из комнаты. – Сойдёшься?

 – На это надежды мало.

 – Отчего же? Надежда всегда должна быть.

 – Разбитого, боюсь, не склеить. Да и дочь у неё взрослая. Красавица!

 – Надежда Барбашова видная девка. Кто только не сватался к ней – всем от ворот поворот вышел. Некогда ей, видишь ли. Коммунизм строит. И причём, у неё есть искренняя надежда построить его. А у тебя в более простом деле нет надежды. 

 – Интересно, почему она не Бушуева?

 – Дуня развод оформила со своим супостатом. Тебя ждала.

 – Не может быть! Меня же все убитым считали!

 – Это точно. Да только не она. Я сколько раз говорил ей: «Выходи за меня.» А она всё твердит: «А если вернётся?» Так и остался из-за неё холостым. 

 – Не ожидал такого!.. – ревниво буркнул Степан. – Не ожидал.

 – Не стреляй в меня так своими зелёными глазищами! Не стреляй! Я тоже тебя погибшим считал! – стал оправдываться Николка. – Я же хотел как лучше. Чтобы не маялась она одна с дитём малым. Да и любил я её с детства втихаря...

 – Ладно, что было, то было, – отодвинул Степан от себя сковородку с жареным картофелем. – Я сам небезгрешен. Хоть и не по своей воле, а всё же таки был женат. И жил счастливо.

 – Да ты ешь! Ешь! – услужливо толкал Николай сковородку обратно к Степану, понимая, что сболтнул в данной ситуации лишнее. – Картошка хорошая. На сале жареная. С луком.

 – Нет, я лучше за двором на лавке посижу. Мозгами пошевелю, – встал из-за стола Степан. – А потом пройдусь по хутору, с людьми поговорю. 

 – Только с Ефремом будь поосторожней. Особо не доверяйся.

 – Это ещё почему? Он же дружок наш по игрищам. И родня, как-никак.

 – Да сволочной он стал. Завистливый. Петра из хутора выжил из-за должности. И тебе запросто может навредить. 

 – Мне-то за что?

 – За Дуняшку. Этот гад приставал к ней в голод. До сих пор не успокоился. Он у нас, видишь ли, бригадир. Могёт против шерсти погладить, паразит!

 – Ничего, разберусь как-нибудь, – угрюмо буркнул Степан, не придавая особого значения словам Николая. 

 

 * * *

 С работы Надя вернулась как-никогда рано. Игриво подбежала к матери, расцеловала её в обе щёки и затараторила:

 – Мамочка!.. Мамочка!.. Что я тебе расскажу!..

 – Что, Наденька? Что, комсомолка моя дорогая?.. – улыбнулась Дуня, весьма удивлённая выходкой обычно сдержанной в эмоциях дочери, и стала нежно гладить ладонями её волосы. – Что-то раньше ты не была такая ласковая. Влюбилась, что ли?

 – Мамочка, в наш хутор пришёл чужой мужчина! Представляешь? 

 – Представляю, – ещё шире улыбнулась Дуня. – Но с трудом.

 – Если бы не он, быть бы нашей бригаде в отстающих! Золотые руки у человека! Враз трактор починил! И из себя ничего, хоть и не первой уже молодости. За такого и я бы замуж выскочила. Надёжный он. Сразу видно.

 – А зачем он пришёл? – тотчас сошла улыбка с лица матери.

 – Жить. Он из нашевских. Двадцать лет в хуторе не был.

 – И чей он? – выпустила дочь из объятий Дуня и обессиленно прислонилась к стене.

 – Мой будет!

 – Не дури! Говори правду!

 – Не знаю. Сама спросишь, коли так интересно. Я в гости его позвала.

 – И ты думаешь придёт?

 – Придёт, куда он денется!.. – балуясь, вприпрыжку заскакала Надя к окну, как резвая, задиристая козочка, и, набросив себе на голову тюлевую занавеску, стала вглядываться в поздние весенние сумерки. – Ой!.. – пискнула она вдруг. – Да он уже пришёл! У плетня стоит, а войти не смеет.

 – Зови, раз пришёл, – приказала мать, бледнея.

 Надя тотчас выпорхнула на улицу и за руку, словно на прицепе, втащила в хату своего нового знакомого.

 – Стёпа!.. – со счастливым стоном бросилась Дуня к гостю на грудь. – Живой! Я всегда это знала! Всегда! Где же ты столько лет пропадал?..

 – Да война это всё. Война проклятая, – застыл на одном месте Степан.

 – Во даёт! А говорил Иван, обманщик! – занервничала Надя, и на её правдиво-чистые голубые глазки навернулись слёзы.

 – Иваном я стал, когда память потерял, – сказал гость, смущаясь. – А до этого был Степаном и с мамкой твоей бегал на игрища.

 – А что же ты, помошничек, сразу мне об этом не сказал? – всхлипнула Надя.

 – Не думал, что ты меня знаешь.

 – Знаю! Ещё как знаю! Это отца она никогда не вспоминает! А тебя-а!..

 – Видно, не вовремя я?.. – в замешательстве сказал Степан, вопросительно глядя на Надю. – Пойду, наверно.

 – Да чего уж там. Оставайся, раз пришёл. Угощать будем, – снисходительно, но всё ещё с явной обидой в голосе сказала Надя. 

 – Да-да! Пойдём к столу! Пойдём скорее! – схватила Дуня Степана за руку. – У нас даже бутылка вина есть! 

 – Погоди, Дуня, – засмущался Степан. – Я тут гостинец принёс.

 – Ну давай, раз принёс! 

 – Извини, ради Бога, не тебе... – совсем засмущался Степан, достал из кармана брюк маленький, затёртый лоскуток рыжего бархата и протянул его Наде – в лоскутке были серебряные серёжки, сверкнувшие от луча лампы прозрачной зеленью больших овальных изумрудов. 

 – Мне?.. – удивилась Надя. 

 – Тебе. За день рождения.

 – Ух ты-и!.. – не сдержалась Надя, взяв серьги в руки. – Красивые какие!

 – Примерь, – сдул Степан с серёжек ворсинки бархата.

 – Нет. Для меня они слишком дорогие. Я же комсомолка! Да и с дня рождения уже целый месяц прошёл... – заколебалась Надя. 

 – Примерь-примерь, – настаивал Степан. – В марте я никак не мог сделать подарок. Не знал я тебя ещё. Да и серёжек у меня тогда не было.

 – Старинные. Таких теперь, наверно, не делают?.. – продолжала бороться с чувствами Надя.

 – Дядя Константин дал. Мамины. А ей от бабушки по наследству достались. А той от прабабушки... Так и передаются они из рук в руки по женской линии. Говорят, ещё пра-прадедушка привёз из похода. 

 – Такие не возьму! Такие ты должен подарить своей дочери!

 – Подарил бы, если бы она у меня была, – вздохнул Степан с грустью.

 – Будет! Тебе же, наверно, не больше сорока лет! 

 – Точно, – подтвердил Степан. – Летом будет сорок.

 – Ну вот видишь! – вернула Надя серёжки Степану. – Совсем ещё молодой. Будет у тебя дочь.

 – Вряд ли... – вздохнул Степан с ещё большей грустью. – Поздновато уже мне.

 – Будет-будет! Да хоть бы я рожу! Возьмёшь такую замуж? – подбоченилась Надя, показывая свою стать.

 – Надя, да бери ты эти серёжки! Бери, ради Бога! – нервно вмешалась в разговор Дуня, видя, что дочь не на шутку влюбляется. – Они по праву принадлежат тебе!

 – Ну что ты говоришь? По какому ещё праву? – занервничала Надя, не меньше матери.

 – По обыкновенному. Это серёжки твоей бабушки. Она сердцем почувствовала, что ты её родная внучка. Сама хотела их подарить, когда тебе ещё четыре с половиной годика было. Очень хотела! Да я, дурёха, уговорила её подождать до поры до времени. Боялась, что жизни нам спокойной не будет, когда люди узнают про мой грех. Я же не знала, что она всего через полгода помрёт от тоски по мужу и сыну. Помнишь, как она встретила нас на дороге и показывала эти серёжки? Помнишь?.. – совсем разнервничалась Дуня.

 – Про серёжки не помню. А что бабушка какая-то держала меня на руках и целовала, помню, – призналась Надя, сквозь слёзы. 

 – Это была мама Степана! Твоя родная бабушка! 

 – А ну тебя!.. – заплакала Надя, схватила с рук Степана серёжки и убежала в свою комнату.

 – Неужели это правда?.. Неужели Надя моя дочь?.. – схватился за голову Степан, оглушенный неожиданной новостью.

 – Истинная правда! Перед Господом Богом клянусь! – перекрестилась Дуня в передний угол. – И если бы я знала, перед тем как в речке топилась, что беременная, ни за что не сломили бы они меня! Ни за что!.. Я бы старому Бушуеву всё рассказала. А он точно не захотел бы пускать в свою фамилию чужую кровь. Породой дюже кичился. 

 – А когда узнала, отчего не рассказала?

 – Так я же полупомешаная до самых родов была. А как Надюшка на белый свет семимесячной появилась, так и вовсе заводить об этом разговор не было смысла. Да и ты вскорости погиб.

 – Семимесячная должна была в январе родиться, – догадался Степан, несмотря на жуткую оторопь. 

 – Да вовремя она родилась! От тебя! Это вся родня подумала, что семимесячная. И переубедить их невозможно было бы. Кто согласился бы на позор?

 – Ну и дела!.. – совсем оторопел Степан. – И как мне теперь быть?

 – Как скажешь, так и будет.

 – С вами останусь.

 – А может, какое-то время, пока она дуреха обвыкнется, со своими поживёшь?.. – умоляюще посмотрела Дуня в глаза любимого, несмотря на жгучее желание быть вместе с ним сию же минуту.

 – И то верно, пойду я, – с готовностью согласился Степан, ещё не переваривший разумом случившегося.

 – Погоди! – ухватила его за рукав Дуня. – Место наше не забыл?

 – Такое не забывается. Столько там травы истоптано.

 – Тогда жди, приду через часик. 

 – Ягодка моя! Я прямо сейчас туда побегу!.. – торопливо ткнулся Степан пересохшими от волнения губами в такие же сухие, как и у него, губы любимой и выскочил из хаты.

 

 * * *

 Ждал Степан Дуню под старой грушеней со страдальческим нетерпением и истолок целую поляну травы, прежде чем решился на старый условный сигнал. Он сложил трясущиеся ладони ковшиком и стал пронзительно и нервно кричать сычом, как в давние, юные годы.

 – Да тут я! Тут! – закричала Дуня, со всех ног мчавшаяся по высокой густой траве с косынкой в руке и, теряя силы, упала Степану на грудь. 

 – Дунечка, ягодка моя! Говорила, через часик. А уже три, небось, прошло. Где же ты была? – в волнении вопрошал Степан.

 – Да нет же, часик всего прошёл! Часик!.. – ласково успокаивала его, начисто запыхавшаяся Дуня.

 – А я думал, целая вечность. Боялся, что ты вовсе не придёшь.

 – Да куда же я теперь от тебя денусь? Куда?.. 

 – Никуда! Никому я теперь тебя не отдам! Никому!.. – подхватил Степан Дуню и побежал с нею на руках по траве, и споткнулся, и они вместе упали... И Дуня долго и радостно ликовала в голос, как в первый раз. 

 

 * * *

 Степан устроился работать в колхозную бригаду трактористом и зажил активной, счастливой жизнью. Одно только его омрачало. С Дуней они встречались тайком от дочери, в вечерних сумерках. И всё же Надя однажды их застала у своего двора. 

 – Погоди, к нам кто-то идёт! – стала вырываться Дуня из объятий Степана, страстно целовавшего её.

 – Ну и что? Некого нам больше бояться! Ты теперь навсегда моя! Навсегда! 

 – Да это же наша Надюшка! Убегай скорее! Убегай! – толкнула Дуня Степана в грудь кулачками.

 – Ёлки-палки! – испугался Степан и побежал, пригибаясь, рядом с плетнём. 

 – Доченька, где это ты так припозднилась? – первой заговорила Дуня, когда Надя приблизилась к ней быстрыми шагами.

 – Я-то в клубе была, на комсомольском собрании. А вот где ты пропадала? – с ревностью в голосе ответила Надя. 

 – К тёте Наташе за сахаром бегала. У нас начисто кончился. А я завтра с утра взвар новый затеялась варить... – зачастила Дуня, волнуясь. 

 – Да видела я твой сахар! – перебила её Надя, всё ещё с ревностью в голосе. – Вы бы уж сходились, что ли?.. – вопросительно посмотрела она на мать. – А то в подоле принесёшь. 

 – И принесу! – возмутилась Дуня. – Раз от тебя не дождёшься!

 – Конечно, принесёшь, – ухмыльнулась Надя. – Шастаешь по левадам, как девчонка.

 – Доченька, это же мы за старое отыгрываемся, – поменяла Дуня возбуждённый тон на ласковый. – Нам-то толком не довелось по игрищам побегать. Это теперь, бегай не хочу. А тогда родители жуть какие строгие были.

 – Ладно. Пойдём в хату, поблуда ты моя неугомонная!.. – ласково обняла Надя маму. – Прохлада уже на землю спускается.

 

 * * *

 Надя, обманувшаяся в своих чувствах, долго дулась на отца и всё старалась обходить его стороной, хоть и работали они в одной бригаде. Но в канун Троицы всё же подошла, когда он ремонтировал в поле трактор. 

 – Приходи к нам завтра рано поутру, – несмело заглянула она под колёса.

 – У вас что-то стряслось? – заволновался Степан. 

 – Стряслось, – тихо буркнула Надя и пошла в степь, напевая модную среди молодёжи песенку про тракториста. 

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 

 – Да что случилось-то? – взбудораженно закричал Степан ей вдогонку и больно ударился головой о днище трактора.

 – Троица завтра. Вместе поглядим, как праздничное солнышко играет на небе...

 

 * * *

 На Троицу Надя спозаранку надела новое сатиновое платье, хорошо сочетавшееся зелёным оттенком с переливом изумрудов в серебряных серёжках, подаренных отцом, и принялась посыпать полы чабрецом и весело напевать:

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 Прокати нас Петруша на тракторе,

 До околицы нас прокати...

 

 – И чего это ты, трактористочка моя, нынче так принарядилась? – удивилась мать, водружая на середину стола большой свежеиспечённый каравай, украшенный взбитыми белками и покрашенным в разные цвета пшеном. – На работу пора, а она принарядилась и песни мурлычет. Разве не пойдёшь?

 – Праздник, вот и принарядилась. А на работу пойду чуть позже. 

 – С каких это пор Троица стала для комсомольцев праздником?

 – У меня праздник по другому поводу.

 – И по какому же, интересно было бы знать?

 – Замуж собралась.

 – Неужто смирила гордыню? – удивилась мать.

 – Смирила. Жди вскорости сватов, – врала Надя напропалую.

 – А как же их без отца принимать? Грех!

 – Знаю, что грех. И как только он придёт поздравить нас с праздником, ты его не отпускай. Хватит вам, как семнадцатилетним, в левадах обниматься. От людей стыдно!

 – Да разве он придёт?

 – Придёт. Не переживай.

 

 * * *

 Ночь перед Троицей Степан провёл в бессонице. Измучился весь, исстрадался душой и с постели вскочил задолго до рассвета. Начисто выбрился, надел новую рубаху, и как только солнышко выглянуло из-за горизонта, играя длинными, золотистыми лучиками, бросился к самым дорогим своим людям. Но когда приблизился к их дому, его взяла оторопь: «А вдруг не ждут?..», и прошёл мимо, и пошёл по длинному хутору в северный его край – к истокам реки Ольховой. Там он постоял в задумчивости на берегу, побросал в воду, успокаивая нервы, засохшие прошлогодние шишечки, срывая их с рядом растущей ветвистой ольхи, попил из родника, фонтанчиком бьющего из-под песчано-глиняной кручи холодной, до синевы прозрачной воды, успокоился и пошёл обратно. Дуня и Надя с нетерпением ждали его, забивая своё нетерпение ненужной, давно сделанной работой. Они в который уже раз заново украшали комнату молодыми тополиными веточками и переставляли на столе, с места на место, посуду. И когда он наконец-таки пришёл, не сговариваясь кинулись к нему на грудь и разрыдались от счастья. Степан крепко прижал их обеих к себе и по его щекам тоже покатились слёзы счастья.

 – Ладно, хватит реветь! Поешьте и скорее на работу, а то врагами народа станете, – первой пришла в себя Дуня и кинулась хлопотать у стола.

 – А как же праздник? – всё ещё всхлипывала Надя на груди отца и по-детски жалобно смотрела на мать.

 – Не переживай, вечером соберёмся за этим самым столом и отгуляем за все годы и за все праздники сразу! – успокоила её мать. 

 – Да, доченька. Да. Так отпразднуем! Так отпразднуем!.. – гладил Степан Надю рукой по голове и по его щекам продолжали катиться слёзы радости.

 – Ты-то хоть мокроту не разводи, – с упрёком посмотрела Дуня на Степана. – Иди лучше каравай порежь.

 – Да-да. Конечно, порежу, – спохватился Степан и пошёл к столу.

 – Боже мой!.. Боже мой!.. Ну почему именно он оказался моим отцом?.. – в смятении шептала Надя, глядя как Степан ловко разрезает каравай на ломти и роняла на загорелые, румянцем полыхающие щёчки ручейки кристально чистых, невинных слёз. 

 

 

 Глава 36. ФЕНЯ И МАНЯ

 

 Чётные годы всегда были нелёгкими для Петра Некрасова. Не стал исключением и тысяча девятьсот сороковой. В самом начале года тяжело заболела Феня. Врачи обнаружили у неё опухоль груди и положили в больницу. 

 Барбашовы, узнав о несчастье, незамедлительно прислали Фене помощницу из хутора Верхне-Чирский – её родную племянницу Маню.

 Маня оказалась девушкой примерной и скорой на руку. Она успевала не только приглядывать за больной, которую к тому времени забрали домой, но и собирать в школу племянника, кормить и обстирывать хозяина-шахтёра. А Феня, несмотря на хороший уход, продолжала терять силы, и когда почувствовала, что жизнь окончательно уходит из неё, решилась на нелёгкий разговор с мужем.

 – Никогда не вспоминай о смерти! Никогда! – запротестовал Пётр и упал на колени рядом с кроватью больной. – Ты будешь жить долго-долго! Я лекарство тебе новое купил!

 – Нет, я чувствую, что помру, – убеждённо сказала Феня. – И ты не перебивай меня. Выслушай. 

 – Ладно, говори, – сдался Пётр.

 – Я всё это время к Мане приглядывалась. Она примерная девушка. И за мной хорошо ухаживает, и в доме прибирается, и Лёнечку в школу собирает, и тебя кормит и обстирывает... 

 – Погоди, – насторожился Пётр, – к чему ты клонишь? 

 – Я вижу, что для нашего Лёнечки лучшей матери не сыскать.

 – Сына я никому не отдам! Даже не рассчитывай на это! – вспылил Пётр, забыв на мгновение о состоянии жены и о её мучительных материнских думах. 

 – Ты не так понял меня, – ответила Феня уважительно-ласковым взглядом. – Ты должен жениться на Мане, когда я помру.

 – Нет! – возмутился Пётр. – Жениться я ни на ком не буду! Лёнечка уже большой, сами справимся. И не помрёшь ты. Не выдумывай, – задрожал его голос. – Я же лекарство новое купил. Оно точно поможет.

 – Не перебивай, а то сил не хватит сказать всё до конца, – из последних сил дотронулась Феня до плеча Петра и с мольбой посмотрела в его глаза. – Прошу, женись на Мане. 

 – Так она же племянница наша. И младше меня чуть ли не на двадцать лет.

 – Это не так уж и много, да и родство с моей стороны женитьбе не помеха.

 – А может, у неё уже кто-то есть на примете.

 – Нет. Она любит тебя. Я давно это заметила.

 – С чего ты взяла? – сконфузился Пётр. – Тебе показалось.

 – Не скажи. На нелюбимого человека так завороженно не глядят.

 – Ничего я не знаю, и жениться не собираюсь, – продолжал сопротивляться Пётр.

 – Ты должен сделать это ради нашего сына. Она любит его как родного. Обещай, обещай!.. – стала задыхаться Феня в предсмертных муках.

 – Обещаю, Феня! Обещаю! – в испуге закричал Пётр, вынужденный согласиться с волей умирающей. 

 Маня и Лёнечка, смирно сидевшие в углу комнаты на диванчике, вскочили с места и тоже упали перед кроватью умирающей на колени.

 – Тётечка! Моя любимая тётечка! Не помирай! Не помирай пожалуста!.. – запричитала Маня. – Я тебя больше всех на свете люблю!

 – Папка, миленький! Спаси мамку! Спаси!.. – плакал Лёнечка, вцепившись в руку отца.

 – Обещаю, Феня. Обещаю, – повторил Пётр, сквозь слёзы и ласково прижал к себе Маню и Лёнечку.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вверх страницы

Разделы

Реклама в Миллерово

Местные новости

Инструменты

О нас

Будьте в курсе

Яндекс.Метрика