Menu
Позднеевка  «репетирует» паводок

Позднеевка «репетирует» паводок

В нынешнем году из-за мно...

ГАРМОНИСТ

ГАРМОНИСТ

ПРОДОЛЖЕНИЕ. Пристальные...

Звучал Пушкин

Звучал Пушкин

Не найдешь на бескрайних ...

Внебольничная пневмония

Внебольничная пневмония

Внебольничная пневмония -...

Родные защитники

Родные защитники

Одна из самых трагических...

Миллеровские радиолюбители

Миллеровские радиолюбители

Миллеровский международны...

Депутат Законодательного собрания побывал в Титовке

Депутат Законодательного собрания п…

В Миллеровском районе гла...

Как миллеровцы пользуются  сайтом gosuslugi.ru

Как миллеровцы пользуются сайтом g…

Компьютерные технологии с...

Через Ростовскую область пройдёт «Золотое кольцо Боспорского царства»

Через Ростовскую область пройдёт «З…

Новый  туристический марш...

На митинге в честь 30-летия вывода советских войск из Афганистана почтили память всех земляков, погибших в локальных конфликтах

На митинге в честь 30-летия вывода …

В пятницу на Аллее Славы ...

Потерялись документы на недвижимость? Кадастровая палата по Ростовской области подскажет что делать

Потерялись документы на недвижимост…

Владение и распоряжение н...

Пред След

Контактный телефон редакции - 8(86385)3-03-87, e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.  
С 1 июля 2016 года архив номеров газеты «Наш край» доступен только подписчикам PDF-версии.

Реклама в газете Реклама для физических лиц в Миллерово
Реклама в Миллерово

Четыре бездны. Казачья сага

  – Оба-на! Лохи подвалили!

 Попутчик, шедший первым, досмерти перепугался и тотчас заскочил обратно в вагон . 

 – Ё-моё! Век воли не видать! – присвистнул в удивлении Барсик. – Лёшка нарисовался! 

 Уголовники сразу окружили Петра плотным кольцом и стали дружески хлопать его по плечу и совать свои папиросы. 

 – Как сам? – добродушно спросил Барсик.

 – Ничего, помаленьку. Сухой паёк только вчистую замучил. Третий день уже в пути.

 – Лёшка, подкатывай на нашу хату. Подогреем, – пообещал Барсик. – Ты же нам, в натуре, никогда подляну не совал. А это вовек не забывается. Верно, братва? – обратился он к своим. 

 – Да какой базар!.. Могёт рулить с нами!.. Он не борзый!.. – наперебой загалдели блатные, изучающе поглядывая на Гнедого.

 – Могёт, по ходу, – вяло буркнул Гнедой, здоровенный детина из окружения самого Барса, вальяжно завалившийся спиной на дверь вагона.

 – Спасибо, братва, за доброе слово, но я останусь в своём вагоне. А вот от свежих продуктишек не откажусь, если не ворованные.

 

 – Лёшка, всё в ажуре! До самого Челябинска будешь хавать за наши кровные! А там... – вздохнул Барсик. – Пути-дороженьки разойдутся. Ты попрёшь домой, а мы пошустрим на байдане* и обратно в лагерь.

 – Верняк. Там наша граница, – пробасил Гнедой.

 – Это ещё почему? – удивился Пётр.

 – Капусты у нас только до Челябинска. А там подготовим с десяток жирных* и кто не спалится, прошмыгнёт дальше.

 – А кто спалится?

 – Пришвартуют на нары.

 – А не лучше ли сэкономить и ехать спокойно?

 – Нет, Лёшка, – засмеялся Барсик. – Это не для нас.

 – А если все спалятся?

 – Такова доля воровская. А потом, кто знает, где теперь путёвее житуха...

 – Конечно, на воле!

 – На воле, Лёшка, голод шустрит. Люди дохнут как мухи!

 – Не может быть!

 – Отвечаю! – опять стал гнуть пальцы Барсик. – В газетах про это, в натуре, не малюют. И по радио не вякают. Но малявы нам приходят с этапами 

путёвые, да и кони* ксивы* таранят.*

 – А мне родители ничего об этом не писали. 

 – Лёшка, лоховатый ты, в натуре, – осуждающе покачал головой Барсик. – Разве такие ксивы доходят? Писарь вместо них делает ходку!

 – Ладно, ребятки, пойду я. Спасибо, что обиду не держите за мешки, – смущённо сказал сбитый с толку Пётр и поспешил уйти из тамбура в вагон.

 – Да какая обида. Если бы ты тогда не впрягся за нас, кум* задолбал бы своими шмонами!– крикнул ему вдогонку Барсик, придерживая дверь ногой. 

 Уголовники слово сдержали. Барсик появился в вагоне Петра через пару часов, когда он тихо сидел в уголке, призадумавшись, а его попутчики азартно резались в карты. 

 – Вот, Лёшка, подогрев, – поставил Барсик рядом с Петром сумку.

 – Спасибо тебе большое! Спасибо! – вскочил с места Пётр.

 – Это от всей братвы, – смутился Барсик.

 – Да-да! Всем огромное спасибо! 

 – Лёшка, не грузи ты, в натуре. До Челябинского байдана* будешь хавать, как 

путёвый бродяга. Отвечаю! – согнул пальцы Барсик и быстро удалился. 

 – А чё это он тебя Лёшкой зовёт? – удивился попутчик.

 – Да погоняло они мне такое придумали, – с неохотой буркнул Пётр. 

 – Чего-о?.. – в растерянности заморгал глазами трусливый попутчик.

 – Кличку.

 – А-а... Чё он там припёр? – заглянул в сумку попутчик. 

 – Продукты. Выкладывай всё на стол.

 После встречи с уголовниками Пётр Некрасов и вправду до самого Челябинска не испытывал затруднений со свежими продуктами, которыми охотно делился с попутчиками.

 На Челябинском вокзале, они как-то сразу растворились в огромной европейско-азиатской массе народа, и Пётр их больше не видел.

 Вокзал поразил Петра 

объёмностью залов, красиво отделанных мрамором и кафелем, и наличием всевозможных бытовых услуг. Люди толпились всюду – особенно у билетных касс. Они окали, шокали, чавокали, непонятно тараторили на тюрских, кавказских и бог весть ещё каких языках. 

 

 

Здесь можно было увидеть, помимо европейской городской одежды, всякую другую – вышитые рубашки и широкие шаровары, форменные фуражки и лампасы, бурки и па-пахи, халаты и тюбетейки, мохнатые шапки и унты, и какие-то ещё невиданные, странные одежды неведомых для Петра народов. Они, облепив себя детьми, а некоторые, притворившись инвалидами, всячески пытались пробиться к окошку без очереди. 

 Сильвестров заранее знал, что с билетами в Челябинске будет туго, поэтому снабдил Петра рекомендательным письмом и велел незамедлительно идти с ним к начальнику вокзала. Однако Пётр ослушался – он целых два часа бесцельно шатался по вокзалу, любуясь его красотой. Он жил ранее в городе, но такого просторного и светлого здания никогда ещё не видел, а уж такого количества разноязыкого и разношерстного народа, тем более. Только полностью утолив своё любопытство, Пётр направился к начальнику вокзала и предъявил ему свои проездные документы.

 Тучноватый начальник вокзала оказался покладистым дядькой, как и большинство толстяков. Он внимательно выслушал Петра, искренне порадовался вместе с ним, что справедливость всё-таки восторжествовала, но билет выдавать отказался.

 – Так говоришь, сам Калинин перегиб обнаружил? – переспросил он.

 – Сам Калинин! 

 – И всё равно я тебе, браток, ничем помочь не могу. Нету у меня ни одного лишнего билетика. Не-ту!

 – А Сильвестров говорил, поможете... – с грустью вздохнул Пётр.

 – Ты знаешь Большого Алексея?! – в удивлении воскликнул начальник вокзала, и тут же поправил себя. – То бишь Сильвестрова?

 – Ах ты же!.. – хлопнул Пётр себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Вот! – протянул он начальнику вокзала записку Сильвестрова.

 – Ну это же совсем другое дело! – воскликнул начальник вокзала, прочитав послание Сильвестрова, и без задержки оформил билет.

 

 * * *

 С Челябинска до дома Пётр Некрасов ехал намного дольше, чем предполагал. Ему пришлось обменять на продукты питания почти все вещи подаренные Сильвестровым и дерматиновый чемодан Харитона. В рюкзаке у него ютились только сапоги, бритва, да пустая фляжка. На станцию Миллерово он прибыл под самый вечер. Налил на водокачке во фляжку воды и присел переобуться на валявшееся рядом бревно.

 – Командировошный, што ли? – прошепелявил пожилой горожанин и поставил пустое ведро под колонку. 

 – Командировочный, – подтвердил Пётр, обувая хромовые сапоги. 

 – Вещичек штой-то не густо? 

 – На жратву всё поменял, пока ехал.

 – А паёк не выдали што ли?

 – Выдали. Да на почтовом поезде пришлось с Челябинска до Миллерово добираться. А он не столько ехал, сколько стоял. 

 – А какого чёрта ты на него впёрся? – не унимался любопытный старичок. – Без денег остался што ли?

 – На какой достал, на такой и впёрся! – вспылил Пётр. – И это ещё по блату!

 – С Урала, значить, едешь? – добродушно продолжал интересоваться старичок.

 – Из Сибири, – пояснил Пётр, остывая. – Аж на монгольско-китайской границе был.

 – Сидел, што ли? – насторожился старичок.

 – Нет, отца ездил опроведать, – соврал Пётр.

 – Ага. Отец, значить, сидить.

 – Нет. Он там начальником лагеря.

 – Ух ты! – крякнул, в удовлетворении, старичок. – Везде, значить, наш донской люд нужон. Нигде, значить, без него обойтися.

 – Это точно! – вскочил Пётр и стал топтаться на месте, расхаживая новые сапоги.

 – А откель же ты будешь? – не отставал любопытный старичок. 

 – С хутора Ольховый, Мигулинской станицы.

 – Так теперь же всё по другому. Кашарские вы теперя, – подсказал старичок. – К хохлам присоединили вас. Штоба, значить, не дюже рыпались против советской власти.

 – Это не моего ума дело, – нехотя буркнул Пётр, с подозрением глядя на старичка. – А ты, как я погляжу, не дюже городской?

 – Не дюже, – охотно согласился старичок. – С ваших краёв. С хутора Брёхов. Правда он теперь Верхне-Чирским зовётся.

 – Вот это да! – обрадовался Пётр. – Тоже Мигулинский! 

 – Нет. Мы теперя боковские. 

 – Боковские? – удивился Пётр. – Так не было же такой станицы! Был хутор!

 – Не было, – опять охотно согласился старичок. – А теперя есть. Нашим хуторянам повезло. Они хоть и не Мигулинские, а всё же при казаках остались. А вот сетраковским, ольховским и вяжинским не позавидуешь. Отомстили красные казакам за восстание. Начисто распотрошили юрт.

 – Ладно, на месте разберусь, – погрустнел Пётр и забросил на плечо полупустой вещевой мешок.

 – А ты, никак, пеши пойдёшь на ночь глядя? – продолжал любопытствовать старичок.

 – Да тут рукой подать. Полсотни вёрст напрямую, – кивнул Пётр на северо-восток и пошёл.

 – Вот это казак! Сразу видать! Ничяво не боится! Ни ночи!.. Ни лихого люда!.. Ни волков!.. – в восхищении восклицал вслед Петру говорливый старичок, не замечая, что вода льётся через край ведра. 

 Петра уже ничто не могло остановить, даже ночь и длинный путь. Шёл он прямо через степь, самым коротким путём. В дороге передохнул только один раз и к утру был в окрестностях родно-го хутора. Он обошёл стороной торчавший посреди степи, будто одинокая женская грудь, древний скифский курган, называемый в народе Иванищихиным, поднялся к дубовому лесу и на опушке услышал чей-то громкий ораторский крик. Он остановился, прислушался. Крик повторился. И тогда он, прячась за кустами шиповника и боярышника, направился на голос и увидел на выпуклом холмике, напоминавшем ленинский броневик, Авдея Полякова. Авдей, подбоченившись левой рукой и вытянув вперёд правую, словно вождь мирового пролетариата, в очередной раз громко гаркнул:

 – Здравствуйте, дорогие колхозники!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – ответили с близлежащего грачевника потревоженные им птицы.

 – Должен доложить я вам!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – вторили грачи.

 – Он что, рехнулся? – удивился Пётр.

 – Что положение в моей, то биш в нашей, а точнее, в колхозной первой бригаде, которой я руковожу, сурьёзное...

 – Это же надо. С грачами разговаривает. Точно ополоумел! – утвердился в своём мнении Пётр и незаметно подкрался к Авдею сзади. – Здравствуй, Авдеюшка, – ласково начал он. – Это я – Петро Некрасов. Давай руку, вместе в хутор пойдём...

 – Да пошёл ты, куда Макар овец не гонял!.. – хохотом взорвался Авдей.

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – поддержали его грачи.

 – Ты думаешь, я умом тронулся?

 – Честно говоря, так я и подумал, – не стал отрицать Пётр.

 – Нет, брат, в своём я уме. 

 – А зачем тогда на грачей орёшь? 

 – Меня, понимаешь ли, бригадиром выбрали. И должен я нынче на колхозном собрании речь толкать. А какой из меня оратор сам знаешь. Вот я и обучаюсь.

 – Что тут скажешь, – усмехнулся Пётр. – Публику ты нашёл самую подходящую.

 – Кого нашёл? – насторожился Авдей.

 – Компанию.

 – Да уж какую нашёл!

 – А Наума-то Гащина за что с бригадиров сковырнули?

 – Эх, Петя!.. Знал бы ты, что у нас тут творилось в тридцать третьем году. 

 – Ну и что у вас тут творилось? – опять усмехнулся Пётр, не ведавший о размерах горя постигшем его земляков.

 – Голод! Больше половины хутора вымерло! В том числе и наш бригадир. Дюже уж он зверствовал в коллективизацию. Жену свою, Ефросинью, и ту отлупил.

 – Не бреши! Наум свою жену на руках носил!

 – Носил. Это точно. А тут держаком лопаты отлупил.

 – Да за что же он её так?

 – А всего лишь за то, что перекопала пустое картофельное поле и принесла домой полведра подпорченной колхозной картошки.

 – За полведра картошки? Не может быть!

 – Может. Ещё как может. Бил до тех пор, пока не отнесла в бригадную кладовую. Да что толку, Ефрем, небось, всё равно спёр.

 – Идейный был человек Наум. Только такие, наверно, могут построить коммунизм. 

 – Что идейный, то идейный. Да от той дурацкой идеи сам ноги протянул! – в сердцах выпалил Авдей, и тут же спохватился, вспомнив, что в эти неспокойные времена не всё можно говорить вслух. – Он, конечно, во многом был прав, да народ этим дюже обозлил. Перед смертью ему воды даже никто не подал.

 – А как мои? – едва слышно спросил Пётр, бледнея – до его сознания, наконец, стало доходить, что беда была действительно огромной. 

 – Да по-всякому... – замялся Авдей. 

 – Что значит по-всякому? – схватил его за грудки Пётр. – С ними что-то случилось? Говори скорее! Говори!

 – Жена с сыном живые. Родители тоже. А остальные повымерли. На что Дмитрий был могучий человек, а и тот Богу душу отдал.

 – Да неужели правда такой голод? – обессиленно опустил руки Пётр. 

 – Правда, Петя. Правда. Люди мёрли, как мухи по осени. Всю осоку и конский щавель выели по-над речкой. А в лесу не то что ягоды или жёлудя, дубовой коры нельзя было сыскать в человеческий рост. Ели всё подряд. Крыс, мышей, кошек с собаками. Доходило до того, что могилку даже кто-то раскопал свежую... 

 – Ну и дела! – вздрогнул Пётр, с трудом веря в случившееся. Он не был в те жуткие дни рядом с родными и земляками, воочию не видел ужасов голода и спровоцированных им страстей, оттого и не мог представить в полном объёме масштабов трагедии. Тем не менее ему стало не по себе и он примолк.

 – Да не переживай ты так. Теперь уже полегче, – стал успокаивать его Авдей. – Урожай новый собрали. Он хоть и паршивенький, а всё же получше прошлогоднего...

 – А что ты там про первую бригаду говорил? – перебил его Пётр. – У нас же третья была.

 – О-о-о! Да тут всё спуталось в один клубок! А точнее, распуталось. Разукрупнение произошло по правительственной... Чёрт! Забыл, как её кличут! Директире, что ли!..

 – Директиве, – подсказал Пётр.

 – Ну да, по директиве. Будь она неладна! Язык можно вывихнуть!.. Так вот, по энтой самой директире из нашего «Октября» сделали аж три новых колхоза. Вяжу разбили на «Будённый» и «Ворошилов», а у нас «Октябрь» остался. И теперь не просто «Октябрь», а «Красный Октябрь»! И в нём аж шесть бригад!.. В первой я и бригадирствую. А председателем у нас Громаченко – двадцатипятитысячник из Луганска.

 – А Романов куда делся? В Москву уехал что ли?

 – Нет. Другим колхозом руководит.

 – Ну и как вам работается при таком раскладе?

 – Вроде сподручнее стало. А то сгондобили* огромадину при одном-единственном фордзоне,* и скачи с ним из края в край! На дорогу больше времени уходит, чем на работу!

--------------------------

Сгондобить – сделать, сотворить, смастерить кое-как, в спешке, плохо.

Фордзон – Трактор. По названию американской фирмы Ford and Son (Форд и сын). Первые трактора «Фордзон-Путиловец» в СССР выпущены в 1923 году заводом «Красный путиловец», ныне «Кировский завод».

 

 – Да какая разница. Трактор-то всё равно один-единственный.

 – Не-е-т!.. В каждый колхоз пригнали! А годков через пять, мне кажется, в каждой бригаде будет по одному, а то и по два...

 

 Глава 32. СТРАННИЦА

 

 За разговором Пётр Некрасов и Авдей Поляков незаметно для самих себя спустились по длинному пологому склону в хутор, к самой речке и повстречали на дороге седовласую странницу в длинном тёмном платье, со сбитым назад чёрным полушалком, с перемётной сумой на плече и с рогатой палкой в правой руке, на которой болтался узелок, связанный из носового платка.

 – Тётенька, куда это ты на ночь глядя путь держишь? – участливо поинтересовался Пётр.

 – Абы подальше от этого непутёвого хутора!

 – И чем он тебе так не угодил? – удивился Пётр.

 – Народ в нём сатане продался!

 – Не бреши, кликуша!* – рассердился Авдей. – Люди наши порядочные!

 – А церкву зачем в клуню превратили? Это вам с рук не сойдёть!

 – Так это же не по нашей воле.

 – Всё одно с гулькин нос останется от хутора!

 – Ошибаешься, тётушка! – не уступал Авдей. – Колхоз наш вечно будет процветать! 

 – Нет, милок. Толькя до по поры, до времени. А потом пропадёть анчихристова власть.

 – И когда это будет? – пренебрежительно улыбнулся Авдей. – Может, завтра?

 – Не переживай, дождёшься. Ваше поколение как раз вымирать при этом будить.

 – Значит, мы доживём до этого? – переспросил, взволнованный Пётр. 

 – Бежим скорее, а то замордует! – схватил Авдей Петра за руку.

 – Доживёте-доживёте! – погрозила странница им вслед крючковатой палкой. – А не вы, так ваши дети!

 – Она что, полоумная? – спросил Пётр, когда отбежали на безопасное расстояние.

 – Уж она-то точно полоумная! – усмехнулся Авдей. 

 – У меня даже мурашки появились на спине от её слов, – вздрогнул Пётр.

 – От неё у всех мурашки бегут. Разве ты её не знаешь? 

 – Нет. Я больше на чужбине жил. А теперь вот в Сибирь занесло. 

 – Так это Егорова! Та самая, что на пару с Орловой... 

 – Да-да! – вспомнил Пётр. – Слышал. Красноармейцев порубили в девятнадцатом году. 

 – С тех вот пор бродит по хуторам. Неделю в одном дворе поживёт, неделю в другом, а где и на целый месяц задержится. Наши бабы святой считают её. Ни в чём не отказывают. 

 – А власти не трогают? Она же напрямую правду режет?

-----------------------

Кликуша – предсказательница, гадалка.

 

 

 

 – Да кто станет полоумную трогать. 

 – Вряд ли она полоумная, – засомневался Пётр. – Слишком взгляд ясный.

 – Да полоумная! Ещё какая полоумная! – стал горячо настаивать Авдей. – Она же после петли такое несёт, любого за это расстреляли бы.

 – Жуткая история! – опять вздрогнул Пётр.

 – А пойдём-ка со мной в контору?.. – вкрадчиво предложил Авдей, когда они поравнялись с бригадной хатой. 

 – Зачем? – насторожился Пётр.

 – Митинговать помогёшь. Ты же политечески подкованый. 

 – Нет! Мне с вами теперь не по пути! – категерочески отказался Пётр и заспешил домой, не обращая внимания на возгласы колхозников, повыскакивавших из бригадной хаты. 

 

 Глава 33. ЧЕСТЬ И ВЕРА

 

 В родную хату запыхавшийся от быстрой хотьбы Пётр ворвался сломя голову. Некрасовы в это время скромно завтракали. Мать и жена охнули от неожиданности и замерли в оцепенении. 

 Николай первым выскочил из-за стола и стал крепко обнимать брата. Евдокия и Феня за эти мгновения пришли в себя и тоже кинулись к Петру, со со слезами радости. Они обе повисли у него на шее – сначала мать, потом жена. А следом подбежал маленький Алёшка, обеими ручонками ухватился за ногу отца и захныкал, с перепуга. Пётр подхватил сынишку на руки и, целуя его, тоже заплакал от счастья.

 – Слава Богу, не калекой вернулся, – удовлетворённо буркнул Константин Степанович, вылезая из-за стола. Он терпеливо дождался своей очереди и горячо обнял сына. – Это же надо, по навету стали в тюрьму сажать, – осуждающе покачал он поседевшей головой. – То ли при дедах было. Казаку хватало икону поцеловать в суде, штоба доказать свою невиновность. Вот какова была честь!

 – А вера! Вера-то какова была! – зачастила мать. – Если виновный казак не отыскивался, служили молебен Ивану-Воину и ставили свечу кверху ногами.

 – Зачем? – живо поинтересовался Николай, радостно топтавшийся позади Петра.

 – Штобы совесть замучила арястанта! 

 – И чё, помогало что ли? – искренне удивился Николай.

 – Николка, сынок, ты будто совсем глупой! – повысил голос отец. – Конешно помогало! Проштрафившийся казак всегда признавался в своём грехе. 

 – И раскаивался перед народом, и перед самим Господом Богом. Вот какова была вера! – назидательно добавила мать.

 – Да. Честь и вера были раньше в почёте. Не так как нынче, – вздохнул, успокаиваясь, Константин Степанович и, немного помолчав, в раздумии, повелительно сказал: 

 – Накрывайте, бабоньки, на стол. Сразу и обедать будем.

 – А и накрывать-то уже нечего!.. – испуганно всплеснула руками Феня. – Одно сырое яичко осталось, да картошина в мундире!

 – Марш в курятник! Лови самую жирную курицу! – хлопнул ладонью о стол Константин Степанович и радостно захохотал.

 Ещё раз сытно позавтракав вместе с Петром, родные стали приставать к нему с бесчисленными вопросами. Пётр терпеливо и обстоятельно отвечал. Старался говорить попроще, больше о хорошем, чем о плохом. Но наивные вопросы не заканчивались. И Пётр не вытерпел. Вспылил.

 – Да что вы меня всё пытаете? О себе рассказали бы. Как это вы дедушку с бабушкой не уберегли? 

 – Эх, Петя!.. – всхлипнула Феня. – Голод не мамка рóдная. Никого не щадил. Всех чесал под одну гребёнку, да укладывал в сыру могилушку.

 – Федосья, замолчь! – одернул сноху Константин Степанович. – Мы и так много слёз повыплакали. Ему этого всё равно не понять. Он же своими глазами не видал...

 «Какой же несладкой была его доля в эти два года, раз он так постарел?..» – думал, притихший от горя Пётр, пристально разглядывая паутину глубоких морщин в уголках отцовских глаз и серебристую седину в его всё ещё густой, но уже местами клочковатой бороде. 

 – ...Дедушка с бабушкой своё пожили, сынок. Они уже были старенькие и слабенькие, – степенно продолжил Константин Степанович, не терпящим возражений голосом, выработанным им в тот самый день, когда он остался в семье Некрасовых за старшего, и стал за всё в ответе. – Оттого и не выдюжили они.

 – А дядя Дмитрий? 

 – А Димитрий сам виноват. Я ему тыщу раз говорил: «Не уходи из семьи – бесславно пропадёшь!» Нет, не послухал, ушился в другой конец хутора. Рази же набегаешься в другой край, коли у самих ноги от голода опухли и как деревянные колоды стали. Похоронить их по-человечески и то сил не было. В дерюжки всех позавернули – и Димитрия, и Ольгу, и дочерей... – поджал от волнения губы отец.

 – И что? – не дал договорить ему Пётр.

 – Да что! Спихнули всех, из последних сил, в общую могилу. 

 – Да, Петро, всех тогда так хоронили. А то и похуже, – поддержал отца Николай. – Люди совсем без сил были, для каждого не нароешься.

 – И дедушку с бабушкой?

 – Нет. Их похоронили по-человечески, – успокоил отец. – Я ишшо при силе был в то время.

 Пётр был подавлен словами родных. 

 – Деда Примака надо бы позвать, – сказал он сквозь слёзы. – Он что-нибудь весёленькое сболтнёт. Всё легче на душе станет.

 – Ишь, какой шустрый! – возмутился Константин Степанович. – А то без тебя ума не хватило бы!

 – Значит, тоже помер, – догадался Пётр по интонации отца.

 – Помер недавно, на девяносто пятом году. 

 – А я уж подумал... – с облегчением выдохнул Пётр. – От голода.

 – Не-ет. Никитишна в голод скопытилась. Это точно. Ничего не хотела жевать, что он ей совал. Ни пареную дубовую кору, ни конский щавель, перемешанный с жабреем... Про лягушек и мышей я уж и не говорю. А он ничего. Всеядный оказался. 

 – И нас выкормил... – всхлипнула мать и перекрестилась в передний угол. – Если бы не он, царство ему небесное, не выжили бы.

 – И словом и делом поддерживал, – продолжил Константин Степанович, выждав, пока жена перекрестится и всплакнёт. – Придёт, бывалоча, растормошит нас недвижимых и опухших с голоду, отваров всяких наготовит из корешков да травок только ему ведомых и с шутками-прибаутками отпаивает. А потом начинает всякой дрянью пичкать из ложечки, прямо как детей малых. Нас тошнит, наизнанку выворачивает, а он суёт и суёт ложку в рот. Такой вот был добрый и могучий человек. На ногах и помер на Ильин день. Сел утром на завалинку на солнышке погреться и тихонечко скончался, никому не докучая. Люди ходють весь день мимо двора, здороваются и всё удивляются – отчего это наш Ляксей Ляксеич ни с кем нынче не гутарить. Он-то, сам знаешь, какой неспокойный старичок был. Бывало так и кинется к плетню, и давай всем докучать, кто ни попадись: «Иде был?.. да чё видал?.. да чё слыхал?..» А тут сидить, как пянёк. Я ему под вечер стал орать из свово двора, аж до хрипоты: «Иди, Ляксеич, вечерять!» – няйдёть. «Иди, Ляксеич, в карты играть!» – опять няйдёть. Подумал, обиделся на чё-нибудь, и сам пошёл к нему поближе, с поклоном. Гутарю с ним битый час через плитень, а он сидить, вроде как живой, слухаить, а отвечать не желаить. И понимаешь ли... – запнулся Константин Степанович, и на его глаза навернулись слёзы. – Мог бы до ста годков играючи дотянуть. Да, видишь ли, без Никитишны своей никак не хотел жить. Любил её дюже.

 – Прямо так и сказал. Пожил бы ещё годков пять, да без Никитишны не стану. Скучно мне без неё на этом свете, – дополнил рассказ отца Николай.

 – На могилки надо завтра сходить. Помянуть всех... – начал Пётр, желая разрядить обстановку, но голос его тоже дрогнул и он закрыл лицо руками.

 – Пойди, сынушка. Пойди, – поддержала его намерение мать. – А в воскресенье в Сетраки наведайся. Там тоже чуть ли не все родичи повымерли. Даже дядя Лявонтий. Уж на что крепкий мущиняга был, такой же как и Димитрий. А вишь оно как... Голод никого не пощадил... – и запричитала, уже более не в силах сдерживать себя. – Господи! Да за что же ты нас так покарал? Мы же и молились... И в церкву ходили... И посты соблюдали... И божии праздники, как полагается, праздновали... И воров же среди нас сроду не было!.. И-и!.. – захлебнулась она слезами.

 Маленький Алёшка, глядя на бабушку, тоже разревелся, а следом за сыном заплакала и Феня. 

 – Ну-у!.. Будя ныть! Идите прибираться! – строго одёрнул женщин Константин Степанович и ударил ладонью по столу, так же хлёстко, как когда-то его отец Степан Кондратьевич, тоже на дух не переносивший женских слёз. Но сам, как любой истинный казак, подвыпив, любил всплакнуть, добрым словом поминая боевых товарищей и близких ему людей – так у казаков повелось исстари. После похода они собирались за общим столом, поминали всех погибших товарищей добрым словом и вином и, не стесняясь, горько плакали обильными слезами. А потом эта традиция внедрилась на генном уровне в обыденную жизнь. Если подвыпивший казак не всплакнёт – это вовсе и не казак.

 Не смея ослушаться главу семьи, все поспешно вскочили на ноги и пошли прибираться по дому и по хозяйству.

 – Сынок, ты же гляди в Кашары наведайся. Стань на учёт, – напомнил Константин Степанович Петру, собиравшемуся вместе с братом идти на баз прибираться. – А то опять пасодють сдуру. 

 – Ладно, схожу, – с неохотой буркнул Пётр и выскочил во двор. 

 

 

 

 Глава 34. МАРИЯ

 

 На первых порах Петра никто не трогал. Но ближе к зиме его в ультимативном порядке вызвали в правление колхоза.

 В правлении Пётр застал председателя Громаченко и Ефрема.

 – Ну, я пошёл, товарищ Громаченко! Я всё понял! – тотчас засуетился Ефрем и побежал к двери.

 – Опять навёл на меня какую-нибудь напраслину? – толкнул его плечом Пётр. 

 – Не напраслину! – огрызнулся Ефрем. – В колхозе все должны работать! 

 – Вот и работай, а не воруй! 

 – Некрасов! – строго посмотрел на Петра председатель колхоза. – Опять уклоняешься от строительства коммунизма на селе? Пятый месяц не выходишь на работу!

 – Я дома работаю. И почему опять?

 – Романов рассказывал, как ты не хотел идти на колхозную должность, когда вернулся с шахты. 

 – Так это же я в себе сомневался. Не в колхозе.

 – И он так говорит. Советует дать тебе какую-нибудь должность. Только я другого мнения. Раз попал в ссылку, значит, заслужил. Наша партия никогда не ошибается! 

 – Да, всякое бывает.

 – Что ты сказал? – занервничал Громаченко. – Ты у меня начальником куда пошлют будешь работать! И попробуй только откажись, враз в лагерь вернёшься! 

 – Вот напугал, – усмехнулся Пётр и вышел из кабинета председателя.

 – Вручную будешь дорогу чистить! – крикнул ему вдогонку Громаченко. 

 Петра действительно определили разнорабочим на бригадный двор и послали вручную чистить дорогу от снега на лютый холод.

 – Давай-давай! – с хохотом пронёсся мимо него на санях мстительный Ефрем. – Шибче! Шибче!

 Пётр в горячке расстегнул полушубок, зачерпнул горсть чистого снега и долго ел глядя вслед удаляющемуся Ефрему.

 

 * * *

 Целый месяц пролежал Пётр в районной больнице с воспалением лёгких, а когда выздоровел, в колхоз возвращаться не пожелал. В больнице как раз освободилась должность кучера, и он с удовольствием занял её. 

 Возил Пётр главного врача, старичка строгих правил, которого сразу же полюбил. Главврач хоть и докучал всем своей пунктуальностью, но не был сумасбродом, и даже не был придирчивым. Он требовал, чтобы каждый в точности исполнял свои обязанности, только и всего. А Петру это не было в тягость – он не боялся работы, был приучен к дисциплине ещё на шахте и к тому же любил лошадей. Главврач сразу это заметил и тоже полюбил Петра. Он стал доброжелательно интересоваться его служебными и личными делами и, видя, как тот тоскует по семье, разрешил ему по воскресеньям наведываться домой на непригодной уже к езде в упряжи старой кобыле. Пётр был безмерно счастлив и всегда привозил главврачу небольшой гостинчик: пяток яичек, бутылку жирного молочка, полбуханки свежеиспечённого хлебушка – от большего он категорически отказывался. Работали они мирно и понимали друг друга с полуслова. Однако между ними, вскоре, едва не возникли трения. Кони, находившиеся на попечении Петра, стали, ни с того ни с сего, худеть. Пётр ничего не мог понять. Он ухаживал за ними по-прежнему старательно – кормил овсом, поил вовремя, а они всё худели и худели, и скакали уже не так резво, как обычно. Пётр испугался, что его, ненадёжного в глазах большого начальства и милиции человека, могут опять обвинить в каких-либо злоумышленных действиях против советской власти и решил уволиться, но в последний момент догадался проверить корм. Он взял из ведра пригоршню овса, хорошенько помял его в ладонях и крайне удивился: в овсе совсем не было зёрен – сплошная шелуха. Пётр тотчас взял у завхоза ключи от хозяйственного сарая и полез на чердак, где хранился овёс (обычно это делал сам завхоз). На чердаке Пётр остолбенел от небывалого зрелища – перед ним на ворохе овса копошилась сплошная серая масса. Крысы резко и неприятно для человеческого слуха пищали, беспрестанно толкались, кусались, запрыгивали друг другу на спину и не обращали на пришельца никакого внимания. Пётр затупател ногами, засвистел и со всего размаха запустил в них ведро. Серая, бархатистая масса медленно и волнообразно расплылась от центра к краям и опять сомкнулась, поглотив ведро. Будто камень упал в воду, взволновал её и ушёл на дно. Пётр тут же запустил в крыс ещё одно ведро – и опять произошёл эффект падающего в воду камня. Такое, вызывающее поведение крыс взбесило Петра. Он схватил лежавшую рядом совковую лопату и стал отчаянно лупить неугомонных серых разбойников. И тут произошло непредвиденное – грызуны, поначалу опешившие и разбежавшиеся по разным углам, опять слились в общую, копошащуюся массу и волнами ринулись на обидчика. Они запрыгивали всюду – на грудь, на спину, на шею. Цеплялись за руки и за ноги, срывали одежду и в кровь раздирали тело. Пётр выронил лопату и кубарем скатился с чердака, разламывая по пути подгнившие, столетние ступеньки лестницы. Перед главврачом он предстал весь окровавленный, в изодранной в клочья одежде. У главврача даже пенсне свалилось с носа от неожиданности, но он быстро пришёл в себя. Созвал весь мужской состав больницы, вооружил лопатами, вилами, топорами, баграми и другими подручными средствами и повёл в атаку на крыс. Но крысы опять не струсили – они победили Петра и готовы были победить других людей, решивших испоганить им пиршество. Только с помощью факелов людям удалось разогнать отчаянных грызунов и спасти овёс, верхняя часть которого уже превратилась в шелуху.

 После удивительного инциндента с крысами Пётр и завхоз незамедлительно изготовили новый закром прямо в лошадином стойле и перенесли туда весь уцелевший запас овса, а подгнившие и подпорченные остатки перемешали с мышьяком. И всё, казалось, стало на свои места. Но спокойная жизнь была не для Петра. В начале июля 1935 года на имя главного врача Кашарской районной больницы пришло письмо из райкома партии с требованием откомандировать кучера Некрасова Петра Константиновича на работу в колхоз «Красный Октябрь» по просьбе его руководства.

 – Ты, Петя, обиду на меня не держи. Я обязан тебя отправить. Иначе нам обоим не сдобровать, – волнуясь, быстрыми движениями протирал платком стёкла пенсне главный врач и не решался поднять на Петра глаза, как будто он сам был в чём-то виноват.

 – Да что ты, Корнеич! Спасибо тебе за всё! Ты был мне как родной! – с благодарностью пожал Пётр обе руки главврача и, не желая более расстраивать старика, выскочил из кабинета.

 В душе у него всё кипело от очередной несправедливости. Он не знал, что и делать. Шёл куда глаза глядят и зашёл в столовую. Купил бутылку водки, тут же открыл её и залпом выпил прямо у стойки буфета половину гранёного стакана. Потом сел за пустой столик и стал оглядываться по сторонам. По соседству он увидел высоченного сухопарого хохла и окликнул его:

 – Эй, нерусский. Давай выпьем!

 – Ошибаешься, – возразил хохол. – Русский я. В документах так написано.

 – Да какой ты русский! Тавричанин!* Твоих предков ещё при Екатерине переселили на Дон с Полтавщины, да с Черниговщины.

 – Ты-то звидкеля знаешь?

 – Командир у меня в Гражданскую дюже учёный был.

 – За белых воевал?

 – За красных. А зовут меня Петром.

 – А я, Мыкола, – добродушно улыбнулся хохол, присаживаясь к столику Петра.

 – Что за ерунда, как хохол, так Мыкола!

 – Да что ты всё на хохлов прёшь? Мы такие же славяне, как и вы. Не зря же Киев Матерью городов русских зовётся.

 – Не совсем такие. Казак он и наоборот читается казак, а хохол – лохох.

 – Добре, дружэ, могёшь ты шутковати. Та тильки бачу я нэ дюже гарно у тебе на серци, раз з утра горилку пьешь, – перешёл Мыкола на своё, схожее с украинским наречие, и обнял Петра одной рукой за плечи.

 Пётр налил новому знакомому полстакана и доверчиво поведал ему обо всех своих злоключениях. Мыкола оказался добрым мужиком. Он понимал, что собеседнику необходимо выговориться, и терпеливо выслушал его. А когда он закончил, нерешительно спросил:

 – А можэ ты родичив у мисти маешь?

 – Да откуда у меня в городе родня, – с безразличием махнул рукой Пётр, но тут же догадался к чему клонит Мыкола. – Погоди-погоди! Есть родня! Муж сестры в Миллеровской милиции работает по вербовке. А один из его братьев там же офицером.

 – Вот-вот. Про це я и кажу. У Миллерово тоби добре буде.

 – Спасибо тебе, хохол ты мой дорогой! – вылил Пётр на радостях в стакан Мыколы остатки водки и побежал на квартиру собирать вещи. 

 

 * * *

 Отмахав пешком более сорока километров без единой передышки, Пётр вечером прибыл в город Миллерово на квартиру к Василию Федулову и застал там сестру Марию.

 – Ты-то как тут оказалась? – удивился он.

 – Пешком пришла.

 – Чуть ли не два дня в степи была! Представляешь? – выдохнул Петру в затылок Василий, вбежавший в комнату следом за ним с двумя большущими бумажными кульками. Один из них был горой заполнен кусками халвы, а из другого – пропитанного жиром – торчали рыбьи хвосты.

--------------------

 Тавричанине – переселенцы из южных районов Украины.

 – Маруся, и не страшно тебе было ночью? – продолжал удивляться Пётр.

 – А я ночь в селе Дёгтево переждала.

 – Всё равно нельзя ходить по степи одной! Это же опасно!

 – Ещё как, – вздрогнула Мария. – Волк всю дорогу шёл следом за мной.

 – Да ты что? И как ты от него отцепилась?

 – А я вспомнила, как наша сестрица Нюра обошлась со змеёй, и тоже стала говорить с ним по-доброму: «Волчёк, дорогой, отпусти нас с миром. Мы докучать тебе не собираемся. Мы идём в город папку опроведать.» И кинула ему кусочек сала, что свекры дали в дорогу, да скорей Василька стала укачивать, чтобы он криком своим, не дай Бог, не раздразнил его.

 – Ты и дитя полугодовалого с собой принесла? Отчаянная бабёнка! – осуждающе покачал головой Пётр.

 – А на кого же я такого малютку оставлю?

 – Надо было подождать попутчиков.

 – Ага, так можно целую неделю прождать! – возмутился Василий. – А то и больше! 

 – Нет, братик, – возмутилась и Мария, – как соскучишься дюже, так ничто уже не удержит. А волк попался добрый, до самого Дёгтево провожал. Один раз даже собак бездомных отпугнул.

 – А может, он сам из собачьей породы? Полукровок, какой-нибудь?

 – Не знаю. Всяко может быть, – спокойно сказала Мария, как-будто речь шла о маленькой дворняжке.

 – Интересное дело, – в раздумии пожал плечами Пётр. – Летом они, конечно, сытые. Но всё равно надо было дождаться попутчиков.

 – Ладно, не придирайся. Иди лучше взгляни на племянника. Точно на тебя, губошлёпа, похож!.. – шутил Василий, обрадованный нежданным, но близким его сердцу гостям. 

 – Неужели похож?

 – А как же! Ты же дядя рóдный!

 – С халвой-то чего носишься? – смущаясь, буркнул Пётр.

 – На работе паёк дали. По полкило на каждого.

 – Так тут же пять раз по полкило будет!

 – Сослуживцы пожертвовали свою долю. Марусю хочу хоть раз досыта накормить. Дюже уж она любит её!

 – Ой, Господи!.. Людей-то зачем беспокоил? – кокетничая, всплеснула руками Мария. – Хватило бы и полкило!

 – Я не за так. Я от табака на месяц вперёд отказался. Так что, не привередничай, доставай поскорее из шкафа посуду. Я тут ещё селедочку жирную принёс, с икоркой, как ты любишь...

 После сытного ужина, когда Мария ушла за занавеску кормить грудью малыша, Пётр поведал Василию о своей новой беде.

 – Интересно, какая сволочь тебе всё время вредит? Прибил бы, заразу! – загорячился Василий.

 – Брательник троюродный.

 – Ефрем, что ли?

 – А кто же ещё. 

 – Ну да. Он же теперь бригадир. Шишка большая!

 – Это точно. Сам уполномоченный у него в друзьях.

 – Ничего. Этот дурачок когда-нибудь сам себя перехитрит. Как Саня Петрунок в тридцать третьем году.

 – И что он натворил?

 – А разве ты не знаешь?

 – Так я же только в тридцать четвёртом из Сибири вернулся.

 – Он во время ночного рейда, когда ГПУ шерстило все дворы подряд, подбросил соседям своим, Меркуловым, мешки с ворованным зерном. 

 – И что, Меркуловых посадили за это?

 – Нет. Но только благодаря тому, что Дуня вышла ночью во двор по нужде и случайно заприметила под забором эти треклятые мешки. Похватали они с Иваном их под мышки и перебросили обратно в двор к Петрунку. И что ты думаешь?.. Когда всё обошлось, Саня набрался наглости и припёрся к Меркуловым требовать зерно. А получив от ворот поворот, пошёл с доносом в сельсовет. К Меркулам тут же нагрянули гэпэушники, но ничего не нашли и с досады обыскали двор Петрунка...

 – И что? 

 – Нашли в саду три мешка с пшеницей и в Сибирь его. А Дуня потом – в голод, детишек своих кормила лепёшками мучными, а не молотым жабреем, вперемешку с конским щавелем и дубовой корой, как все остальные. Мешков-то было, люди говорят, аж шесть штук!

 – Интересная история. Ефрема бы так проучить.

 – Ничего. Рано или поздно и он влипнет. Вот увидишь. А теперь пойдём спать. Тебе завтра надо свежим быть. Не куда-нибудь пойдёшь – в милицию!

 – А Егор поможет, как думаешь?

 – Должен. Офицер всё-таки.

 

 * * *

 Егор Федулов принял Петра по-землячески – с почётом. Усадил на мягкий стул, налил чаю и, прежде чем приступить к делу, долго и подробно расспрашивал о родном хуторе. А когда выведал всё, что его интересовало, стал въедливо вникать в проблему Петра.

 – Егор, ты пойми одно! – не вытерпев, вмешался Василий. – Ему никак нельзя обратно в колхоз! Посадят!

 – Просто так не посадят. Должен быть повод.

 – Будет повод! Не сомневайся! Он же с двадцатипятитысячником не в ладах!

 – Это серьёзное дело, – недовольно покачал коротко остриженной головой Егор и, подперев ладонями розовые, чисто выбритые щёки, задумался.

 Василий с Петром виновато притихли и, глядя на него, тоже призадумались.

 – Выход есть! – встрепенулся Егор, минуту спустя. – Надо срочно завербоваться на какой-нибудь важный государственный объект. 

 – А что это такое? – в нерешительности привстал с места Пётр.

 – Большой завод, стройка.

 – А на угольную шахту можно?

 – Сейчас узнаю, – взял Егор трубку телефона.

 На другом конце провода, к удивлению Петра, тотчас ответили.

 – В Лихую разнарядки есть, в Сорокино...* – перечислял Егор объекты, не отрываясь от трубки. 

 – Мне бы в город Шахты. На Воровского... – шепнул Пётр. 

 – На шахту имени Воровского мест уже нет. Только на Красина.

----------------------

Сорокино – с 1938 года г. Краснодон (Луганская область). 

 

 – Хорошо! Я согласен!

 – Он согласен!.. – кому-то весело сказал Егор, но тут же нахмурил брови и положил трубку.

 – Что-нибудь не так? – спросил Василий.

 – Нужна характеристика с последнего места работы.

 – За это, Георгий Фёдорович, не беспокойся. Я с Корнеичем... с главврачом... с начальником моим последним... – зачастил Пётр, вскочив на ноги.

 – Вот и хорошо, – по-свойски хлопнул его по спине Егор, встав из-за стола. – Гони в Кашары.

 Петро с Василием опрометью выскочили из кабинета Егора, забыв даже на радостях попрощаться с ним, и ускоренным шагом направились на железнодорожную станцию. Василий был в форме милиционера и быстро нашёл попутную подводу до Кашар.

 – Опять без семьи поедешь? – поинтересовался он, когда Пётр уже взобрался на подводу.

 – Нет. Без жены и сына не смогу больше. Как только устроюсь, сразу перевезу к себе.

 – А я хочу вернуться домой. Как только подработаю деньжонок на свою собственную хатёнку, пусть и совсем маленькую, так и вернусь.

 – И я не мыкался бы по чужим углам, Василий Фёдорович, будь моя воля!

 – Прости, братýшка. Лишнее сказал я.

 – Не время браниться. Давай лучше обнимемся на прощанье...

 

 Глава 35. НАДЕЖДА

 

 В 1937 году в стране была практически закончена «сплошная» коллективизация (поспешно объявленная завершённой ещё в 1932 году, но на самом деле приостановленная страшным голодом), объединившая в коллективные хозяйства девяносто три процента крестьян. В том же году советское правительство объявило на весь мир, что в Советском Союзе построен социализм – общество свободных и равноправных граждан. На самом же деле жизнь советского человека стала полностью зависима от государства. Человека в любой момент и по любому поводу могли арестовать, сослать в лагеря или даже казнить. Буквально все сферы жизни общества подпали под контроль коммунистической партии – любое инакомыслие жестоко каралось. Но даже в такой непростой, удушающей среде люди продолжали жить, творить и любить.

 В колхозе «Красный Октябрь» к осени 1937 года заметно поубавилось молодых мужчин, которым по приказу, изданному в апреле 1936 года наркомом обороны СССР Климентом Ворошиловым, отменившим ограничения в отношении службы казаков в рабоче-крестьянской Красной армии, разрешили, что означало – приказали, служить во вновь созданных этим же приказом казачьих дивизиях. В связи с чем в механизированных звеньях стали работать прицепщицами, наравне с мужчинами, молодые женщины.

 Надежда Барбашова одна из первых взялась осваивать мужскую профессию и, благодаря своей природной настырности, весной 1938 года стала передовиком социалистического труда.

 

 * * *

 Погожим апрельским днём 1938 года, когда солнце стояло высоко в зените, лаская землю нежными весенними лучами, на северной окраине хутора Ольховый появился коренастый мужчина средних лет с вещевым мешком за спиной. С каждым шагом, приближавшим его к родному дому, он становился всё нетерпеливее и нетерпеливее и всё ускорял и ускорял шаг. Он уже видел знакомые крыши домов, знакомые левады и среди них, между вербами и ольхами, редкие проблески извилистой родной речки. На горизонте отчётливо виднелась величавая, деревянная церковь с острой, высоченной колокольней, стрелой уходящей в ясное, безоблачное небо и с пузатым, словно репа, центральным куполом, обрамлённым вокруг четырьмя луковками малых куполов, указывающих все стороны света. Удивительная по красоте церковь была в центре большого хутора и, казалось, парила над ним в пространстве. Путник трижды перекрестился, завороженно глядя на самую красивую и высокую на всём Верхнем Дону деревянную церковь и уже не в силах сдерживать себя более, пустился вперебежку... и тут, впереди него, из-за лесополосы выскочила на дорогу женщина. 

 – Дуня! Дунечка!.. – хрипло, задыхаясь от волнения, прокричал путник и сломя голову кинулся вдогонку. – Дунечка!.. Ягодка моя красная!.. Солнышко ненаглядное!.. – шептал он мгновение спустя и, в порыве нахлынувших чувств, покрывал плечи и шею беглянки поцелуями.

 Но беглянка была не рада такому повороту событий. 

 – Ах ты же паразит! – вскричала она и, изловчилась, укусила путника за шею.

 Путник вскрикнул от неожиданности, но беглянку, очень уж походившую на ту женщину, которую он страстно желал видеть, из рук не выпустил.

 – Ты кто такая?.. – спросил он, в растерянности.

 – Сам-то ты кто такой, чтоб целовать меня? 

 – Прости, я обознался.

 – Все вы так говорите, когда хотите пожениховать.

 – Ну что ты?.. Я правда обознался. 

 – С какой стати, если я тебя не знаю?

 – Дело в том, что я местный, хуторской... Ты напомнила мне одну милую, безмерно дорогую моему сердцу женщину.

 – Обманщик ты большой, товарищ! – возмутилась девушка, пытаясь вырваться из рук незнакомого мужчины. – Я с самого рождения тут живу, а тебя сроду не встречала!

 – Это верно, – согласился путник, по-прежнему не выпуская девушку из рук. – Я с восемнадцатого года ни разу не был дома.

 – И где же ты столько лет шатался?

 – Память потерял я в войну.

 – А теперь нашёл?.. – усмехнулась девушка. 

 – Нашёл.

 – Поздновато что-то!

 – Да уж как вышло.

 – Ладно, отпусти меня! – приказала девушка, повысив голос.

 Путник с неохотой разжал руки и поинтересовался:

 – Зовут-то тебя как, заянька быстроногая?

 – Надя, – стеснительно улыбнулась девушка, но тут же спохватилась и представилась официальным тоном. – Надежда Барбашова.

 В голове путника тотчас резко стрельнуло, будто через неё проскочил электрический разряд. Он поспешно приложил пальцы к вискам, закрыв ладонями побледневшее лицо.

 – И сколько же тебе лет? – тихо проронил он, стараясь не выдать своих чувств.

 – Двадцать один.

 – Замужем?

 – Нет ещё. 

 – Такая красавица и без мужа? – удивился путник и открыл лицо. – Неужто казаки перевелись?

 – Не перевелись, но и по мне ещё не нашёлся!

 – А бежишь-то ты откуда?

 – С пашни. 

 – И что же там делала, такая красавица?

 – Прицепщицей работаю я. Мужчин-то наших молодых в армию забрали. То не брали, не брали, а тут бац!.. Всех разом. С чего бы это?

 – Раньше не доверяли. Наши-то аж два раза поднимали восстание против советов.

 – И ты восставал?

 – Нет. Я за красных по-дурости воевал, а потом ранение чуть ли не смертельное получил.

 – Ну гляди, чтобы точно за красных! – погрозила пальчиком Надя. – А то я комсомолка!

 – И каковы успехи у комсомолки?

 – Отлично! Нас с трактористом уже два раза премировали за перевыполнение нормы! Его рубахой и штанами, а меня платком и отрезом на платье. И даже на карточку снимали. В газету! – непринуждённо защебетала Надя, забыв про испуг.

 – Ну, если штанами и отрезом, то действительно передовики. Молодцы! – с усмешкой, но вполне искренне похвалил девушку путник.

 – Были передовики!.. – дрогнул голос ударницы. – А теперь отстающие будем.

 – Это ещё почему?

 – Подшипник выжимной полетел.

 – Это не смертельная беда. Беги скорее в бригаду за новым, подсоблю. Я в этом деле мастер.

 Надя уговаривать себя не заставила, тотчас сорвалась с места и что есть духу помчалась на бригадный двор.

 – Хороша! – воскликнул путник, глядя ей вслед. – Вылитая мать! 

 

 * * *

 Константин и Евдокия Некрасовы хозяйничали во дворе, когда к их плетню подошёл путник. Константин наливал из ведра в жестяное корытце курам воду, а Евдокия понемножку набирала из завески зерна и, реденько рассыпая его по земле, пронзительно кричала: 

 – Цып-цып-цып! Цып-цып-цып! 

 Путник постоял минутку у ворот, с радостным волнением наблюдая за неторопливой, обыденной суетой хозяев, и решительно вошёл во двор, желая бойко поприветствовать их. Но в последнюю секунду всё-таки стушевался и его приветствие прозвучало до смешного невнятно.

 – Здорово ночевал, коль не шутишь, – ухмыльнулся хозяин, с подозрением глядя на незваного гостя.

 – Дядя Константин, неужели не узнаёшь? – всё ещё несмело спросил гость.

 – Не признаю. А чей же ты будешь?

 – Племянник я ваш, Степан Некрасов. 

 – Не бреши! Наш Стёпка погиб!

 – Да живой я! Вот же!.. Перед вами.

 – Евдокея! – окликнул жену Константин. – Глянь, разве похож на Стёпку?

 – Да вроде не дюже, – не сразу ответила Евдокия, долго приглядываясь к гостю. – Стёпка покрасивше был.

 – Тьфу-ты, чёртовы бабы! У них всегда одно и тоже на уме! – сплюнул с досады Константин и тоже стал приглядываться к гостю. – Верно. Не дюже похож, – заключил он после пристального осмотра. – Наш Стёпка теперича постарше был бы. 

 – В хороших людях жил!.. – рассмеялся путник. – Вот и не состарился.

 – Ты мне тута не темни! – строго одёрнул его Константин. – Петро своими глазами видал как Стёпку убили!

 – Убили, да не совсем. Казачка одна вдовая подобрала меня полумёртвого в степи и выходила.

 – А отчего же ты столько лет не объявлялся?

 – Память отшибло, когда насмерть раненый с коня упал.

 – А теперь вспомнил?

 – Теперь вспомнил.

 – И как же, позволь поантересоваться?

 – В тридцать седьмом году в степи грозой шарахнуло.

 – Так теперь-то тридцать восьмой!

 – Не мог я сразу вернуться. Спасительница моя, Пелагеюшка, при смерти была.

 – А опроведать отчего не приехал?

 – Боялся, что сил не хватит назад вернуться. А для Пелагеи это было бы невыносимым страданием перед смертью. 

 – Тогда весточку прислал бы.

 – Что говорить о весточке, коли вы глазам своим не верите.

 – Вживую, конешно, убедительнее, – согласился Константин. – Да и прежде чем слать весточку, надо было знать, остался ли кто-то в живых посля голода.

 – Я знал.

 – Откель же?

 – На мельницу ездил в станицу Мешковскую. Там ольховцев и вяжинцев всегда много.

 – Нам люди про тебя ничего не рассказывали! – встряла в разговор Евдокия. – Тоже не узнали, что ли?..

 – Это точно. А я выдавать себя преждевременно не стал. Пелагею хотел спокойно похоронить. На глазах сгорала она.

 – Щас я пошлю кого-нибудь за Николкой на бригадный двор. Уж он-то вмиг опознает. Вы же росли вместе, – всё ещё продолжал сомневаться Константин. – И если ты точно Стёпка, то кстати. Нашего роду дюже поубавилось посля голода.

 – Не надо никого посылать! Не надо! – закричал Николка, как раз прибежавший домой на обед, и, обескураженный небывалым событием, заговорил с родителем на повышенных тонах – чего ранее в семье никто и никогда не делал:

 – Папаня, да ты чё? Спятил? Неужели правда родного племянника не узнаёшь?

 – Ты на отца-то голос дюже не повышай! А то я тя живо приучу к порядку! – рассердился Константин, но тут же остыл и смущённо пробурчал, прощая сыну на этот раз недопустимую в казачьей семье бестактность. – Ишь, моду взял. Отцу перечить. Можить и Стёпка. Рази же доразу опознаешь. Я ж его пацаном в последний раз видал.

 – Да он! Он! Гляди! – кинулся Николай к Степану и задрал ему рубаху. – Видишь, рубец на спине? Это он распорол, когда с грушени сорвался.

 – Прости, Стёпушка, старика непутёвого. Прости, – обнял Константин Степанович племянника дрожащими от волнения руками. 

 

 * * *

 – Данилу, папаню твоего, красные под церквой расстреляли в восстание. И про тебя же Петро новость принёс. Вот и не вынесла мамка твоя, Авдотьюшка, такого лютого горя. Померла. Оно и понятно. Сразу обоих лишилась... – расплакался вечером за столом Константин Степанович, выпив за здоровье и удивительное возвращение племянника три рюмки водки. 

 – Не расстраивайся так, не надо, – стал мягко успокаивать дядю Степан. – Я про родителей всё знаю. Почти перестрадал. 

 – Вот и молодец. Жизня, она хитрая штука, – сразу успокоился Константин и у него возник очевидный, но почему-то до сих пор не пришедший на ум вопрос. – А ты навовсе к нам, али как иначе?

 Степан набрал полную грудь воздуха и с облегчением выдохнул:

 – Насовсем!

 – Это правильно. Дома завсегда лучше, – обрадовался дядя и пододвинул поближе к племяннику сковородку с картошкой. – Ешь, да подюжей. А мы с Николкой пойдём на баз прибираться.

 – И я с вами! – подскочил с места Степан.

 – Нет-нет! Оставайся! – категорично возразил Константин. – И ты оставайся за канпанию, – приказал он Николаю. – Я сам нынче разберусь со скотиной. 

 – А с Дуней как?.. – спросил Николай Степана, когда отец вышел из комнаты. – Сойдёшься?

 – На это надежды мало.

 – Отчего же? Надежда всегда должна быть.

 – Разбитого, боюсь, не склеить. Да и дочь у неё взрослая. Красавица!

 – Надежда Барбашова видная девка. Кто только не сватался к ней – всем от ворот поворот вышел. Некогда ей, видишь ли. Коммунизм строит. И причём, у неё есть искренняя надежда построить его. А у тебя в более простом деле нет надежды. 

 – Интересно, почему она не Бушуева?

 – Дуня развод оформила со своим супостатом. Тебя ждала.

 – Не может быть! Меня же все убитым считали!

 – Это точно. Да только не она. Я сколько раз говорил ей: «Выходи за меня.» А она всё твердит: «А если вернётся?» Так и остался из-за неё холостым. 

 – Не ожидал такого!.. – ревниво буркнул Степан. – Не ожидал.

 – Не стреляй в меня так своими зелёными глазищами! Не стреляй! Я тоже тебя погибшим считал! – стал оправдываться Николка. – Я же хотел как лучше. Чтобы не маялась она одна с дитём малым. Да и любил я её с детства втихаря...

 – Ладно, что было, то было, – отодвинул Степан от себя сковородку с жареным картофелем. – Я сам небезгрешен. Хоть и не по своей воле, а всё же таки был женат. И жил счастливо.

 – Да ты ешь! Ешь! – услужливо толкал Николай сковородку обратно к Степану, понимая, что сболтнул в данной ситуации лишнее. – Картошка хорошая. На сале жареная. С луком.

 – Нет, я лучше за двором на лавке посижу. Мозгами пошевелю, – встал из-за стола Степан. – А потом пройдусь по хутору, с людьми поговорю. 

 – Только с Ефремом будь поосторожней. Особо не доверяйся.

 – Это ещё почему? Он же дружок наш по игрищам. И родня, как-никак.

 – Да сволочной он стал. Завистливый. Петра из хутора выжил из-за должности. И тебе запросто может навредить. 

 – Мне-то за что?

 – За Дуняшку. Этот гад приставал к ней в голод. До сих пор не успокоился. Он у нас, видишь ли, бригадир. Могёт против шерсти погладить, паразит!

 – Ничего, разберусь как-нибудь, – угрюмо буркнул Степан, не придавая особого значения словам Николая. 

 

 * * *

 С работы Надя вернулась как-никогда рано. Игриво подбежала к матери, расцеловала её в обе щёки и затараторила:

 – Мамочка!.. Мамочка!.. Что я тебе расскажу!..

 – Что, Наденька? Что, комсомолка моя дорогая?.. – улыбнулась Дуня, весьма удивлённая выходкой обычно сдержанной в эмоциях дочери, и стала нежно гладить ладонями её волосы. – Что-то раньше ты не была такая ласковая. Влюбилась, что ли?

 – Мамочка, в наш хутор пришёл чужой мужчина! Представляешь? 

 – Представляю, – ещё шире улыбнулась Дуня. – Но с трудом.

 – Если бы не он, быть бы нашей бригаде в отстающих! Золотые руки у человека! Враз трактор починил! И из себя ничего, хоть и не первой уже молодости. За такого и я бы замуж выскочила. Надёжный он. Сразу видно.

 – А зачем он пришёл? – тотчас сошла улыбка с лица матери.

 – Жить. Он из нашевских. Двадцать лет в хуторе не был.

 – И чей он? – выпустила дочь из объятий Дуня и обессиленно прислонилась к стене.

 – Мой будет!

 – Не дури! Говори правду!

 – Не знаю. Сама спросишь, коли так интересно. Я в гости его позвала.

 – И ты думаешь придёт?

 – Придёт, куда он денется!.. – балуясь, вприпрыжку заскакала Надя к окну, как резвая, задиристая козочка, и, набросив себе на голову тюлевую занавеску, стала вглядываться в поздние весенние сумерки. – Ой!.. – пискнула она вдруг. – Да он уже пришёл! У плетня стоит, а войти не смеет.

 – Зови, раз пришёл, – приказала мать, бледнея.

 Надя тотчас выпорхнула на улицу и за руку, словно на прицепе, втащила в хату своего нового знакомого.

 – Стёпа!.. – со счастливым стоном бросилась Дуня к гостю на грудь. – Живой! Я всегда это знала! Всегда! Где же ты столько лет пропадал?..

 – Да война это всё. Война проклятая, – застыл на одном месте Степан.

 – Во даёт! А говорил Иван, обманщик! – занервничала Надя, и на её правдиво-чистые голубые глазки навернулись слёзы.

 – Иваном я стал, когда память потерял, – сказал гость, смущаясь. – А до этого был Степаном и с мамкой твоей бегал на игрища.

 – А что же ты, помошничек, сразу мне об этом не сказал? – всхлипнула Надя.

 – Не думал, что ты меня знаешь.

 – Знаю! Ещё как знаю! Это отца она никогда не вспоминает! А тебя-а!..

 – Видно, не вовремя я?.. – в замешательстве сказал Степан, вопросительно глядя на Надю. – Пойду, наверно.

 – Да чего уж там. Оставайся, раз пришёл. Угощать будем, – снисходительно, но всё ещё с явной обидой в голосе сказала Надя. 

 – Да-да! Пойдём к столу! Пойдём скорее! – схватила Дуня Степана за руку. – У нас даже бутылка вина есть! 

 – Погоди, Дуня, – засмущался Степан. – Я тут гостинец принёс.

 – Ну давай, раз принёс! 

 – Извини, ради Бога, не тебе... – совсем засмущался Степан, достал из кармана брюк маленький, затёртый лоскуток рыжего бархата и протянул его Наде – в лоскутке были серебряные серёжки, сверкнувшие от луча лампы прозрачной зеленью больших овальных изумрудов. 

 – Мне?.. – удивилась Надя. 

 – Тебе. За день рождения.

 – Ух ты-и!.. – не сдержалась Надя, взяв серьги в руки. – Красивые какие!

 – Примерь, – сдул Степан с серёжек ворсинки бархата.

 – Нет. Для меня они слишком дорогие. Я же комсомолка! Да и с дня рождения уже целый месяц прошёл... – заколебалась Надя. 

 – Примерь-примерь, – настаивал Степан. – В марте я никак не мог сделать подарок. Не знал я тебя ещё. Да и серёжек у меня тогда не было.

 – Старинные. Таких теперь, наверно, не делают?.. – продолжала бороться с чувствами Надя.

 – Дядя Константин дал. Мамины. А ей от бабушки по наследству достались. А той от прабабушки... Так и передаются они из рук в руки по женской линии. Говорят, ещё пра-прадедушка привёз из похода. 

 – Такие не возьму! Такие ты должен подарить своей дочери!

 – Подарил бы, если бы она у меня была, – вздохнул Степан с грустью.

 – Будет! Тебе же, наверно, не больше сорока лет! 

 – Точно, – подтвердил Степан. – Летом будет сорок.

 – Ну вот видишь! – вернула Надя серёжки Степану. – Совсем ещё молодой. Будет у тебя дочь.

 – Вряд ли... – вздохнул Степан с ещё большей грустью. – Поздновато уже мне.

 – Будет-будет! Да хоть бы я рожу! Возьмёшь такую замуж? – подбоченилась Надя, показывая свою стать.

 – Надя, да бери ты эти серёжки! Бери, ради Бога! – нервно вмешалась в разговор Дуня, видя, что дочь не на шутку влюбляется. – Они по праву принадлежат тебе!

 – Ну что ты говоришь? По какому ещё праву? – занервничала Надя, не меньше матери.

 – По обыкновенному. Это серёжки твоей бабушки. Она сердцем почувствовала, что ты её родная внучка. Сама хотела их подарить, когда тебе ещё четыре с половиной годика было. Очень хотела! Да я, дурёха, уговорила её подождать до поры до времени. Боялась, что жизни нам спокойной не будет, когда люди узнают про мой грех. Я же не знала, что она всего через полгода помрёт от тоски по мужу и сыну. Помнишь, как она встретила нас на дороге и показывала эти серёжки? Помнишь?.. – совсем разнервничалась Дуня.

 – Про серёжки не помню. А что бабушка какая-то держала меня на руках и целовала, помню, – призналась Надя, сквозь слёзы. 

 – Это была мама Степана! Твоя родная бабушка! 

 – А ну тебя!.. – заплакала Надя, схватила с рук Степана серёжки и убежала в свою комнату.

 – Неужели это правда?.. Неужели Надя моя дочь?.. – схватился за голову Степан, оглушенный неожиданной новостью.

 – Истинная правда! Перед Господом Богом клянусь! – перекрестилась Дуня в передний угол. – И если бы я знала, перед тем как в речке топилась, что беременная, ни за что не сломили бы они меня! Ни за что!.. Я бы старому Бушуеву всё рассказала. А он точно не захотел бы пускать в свою фамилию чужую кровь. Породой дюже кичился. 

 – А когда узнала, отчего не рассказала?

 – Так я же полупомешаная до самых родов была. А как Надюшка на белый свет семимесячной появилась, так и вовсе заводить об этом разговор не было смысла. Да и ты вскорости погиб.

 – Семимесячная должна была в январе родиться, – догадался Степан, несмотря на жуткую оторопь. 

 – Да вовремя она родилась! От тебя! Это вся родня подумала, что семимесячная. И переубедить их невозможно было бы. Кто согласился бы на позор?

 – Ну и дела!.. – совсем оторопел Степан. – И как мне теперь быть?

 – Как скажешь, так и будет.

 – С вами останусь.

 – А может, какое-то время, пока она дуреха обвыкнется, со своими поживёшь?.. – умоляюще посмотрела Дуня в глаза любимого, несмотря на жгучее желание быть вместе с ним сию же минуту.

 – И то верно, пойду я, – с готовностью согласился Степан, ещё не переваривший разумом случившегося.

 – Погоди! – ухватила его за рукав Дуня. – Место наше не забыл?

 – Такое не забывается. Столько там травы истоптано.

 – Тогда жди, приду через часик. 

 – Ягодка моя! Я прямо сейчас туда побегу!.. – торопливо ткнулся Степан пересохшими от волнения губами в такие же сухие, как и у него, губы любимой и выскочил из хаты.

 

 * * *

 Ждал Степан Дуню под старой грушеней со страдальческим нетерпением и истолок целую поляну травы, прежде чем решился на старый условный сигнал. Он сложил трясущиеся ладони ковшиком и стал пронзительно и нервно кричать сычом, как в давние, юные годы.

 – Да тут я! Тут! – закричала Дуня, со всех ног мчавшаяся по высокой густой траве с косынкой в руке и, теряя силы, упала Степану на грудь. 

 – Дунечка, ягодка моя! Говорила, через часик. А уже три, небось, прошло. Где же ты была? – в волнении вопрошал Степан.

 – Да нет же, часик всего прошёл! Часик!.. – ласково успокаивала его, начисто запыхавшаяся Дуня.

 – А я думал, целая вечность. Боялся, что ты вовсе не придёшь.

 – Да куда же я теперь от тебя денусь? Куда?.. 

 – Никуда! Никому я теперь тебя не отдам! Никому!.. – подхватил Степан Дуню и побежал с нею на руках по траве, и споткнулся, и они вместе упали... И Дуня долго и радостно ликовала в голос, как в первый раз. 

 

 * * *

 Степан устроился работать в колхозную бригаду трактористом и зажил активной, счастливой жизнью. Одно только его омрачало. С Дуней они встречались тайком от дочери, в вечерних сумерках. И всё же Надя однажды их застала у своего двора. 

 – Погоди, к нам кто-то идёт! – стала вырываться Дуня из объятий Степана, страстно целовавшего её.

 – Ну и что? Некого нам больше бояться! Ты теперь навсегда моя! Навсегда! 

 – Да это же наша Надюшка! Убегай скорее! Убегай! – толкнула Дуня Степана в грудь кулачками.

 – Ёлки-палки! – испугался Степан и побежал, пригибаясь, рядом с плетнём. 

 – Доченька, где это ты так припозднилась? – первой заговорила Дуня, когда Надя приблизилась к ней быстрыми шагами.

 – Я-то в клубе была, на комсомольском собрании. А вот где ты пропадала? – с ревностью в голосе ответила Надя. 

 – К тёте Наташе за сахаром бегала. У нас начисто кончился. А я завтра с утра взвар новый затеялась варить... – зачастила Дуня, волнуясь. 

 – Да видела я твой сахар! – перебила её Надя, всё ещё с ревностью в голосе. – Вы бы уж сходились, что ли?.. – вопросительно посмотрела она на мать. – А то в подоле принесёшь. 

 – И принесу! – возмутилась Дуня. – Раз от тебя не дождёшься!

 – Конечно, принесёшь, – ухмыльнулась Надя. – Шастаешь по левадам, как девчонка.

 – Доченька, это же мы за старое отыгрываемся, – поменяла Дуня возбуждённый тон на ласковый. – Нам-то толком не довелось по игрищам побегать. Это теперь, бегай не хочу. А тогда родители жуть какие строгие были.

 – Ладно. Пойдём в хату, поблуда ты моя неугомонная!.. – ласково обняла Надя маму. – Прохлада уже на землю спускается.

 

 * * *

 Надя, обманувшаяся в своих чувствах, долго дулась на отца и всё старалась обходить его стороной, хоть и работали они в одной бригаде. Но в канун Троицы всё же подошла, когда он ремонтировал в поле трактор. 

 – Приходи к нам завтра рано поутру, – несмело заглянула она под колёса.

 – У вас что-то стряслось? – заволновался Степан. 

 – Стряслось, – тихо буркнула Надя и пошла в степь, напевая модную среди молодёжи песенку про тракториста. 

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 

 – Да что случилось-то? – взбудораженно закричал Степан ей вдогонку и больно ударился головой о днище трактора.

 – Троица завтра. Вместе поглядим, как праздничное солнышко играет на небе...

 

 * * *

 На Троицу Надя спозаранку надела новое сатиновое платье, хорошо сочетавшееся зелёным оттенком с переливом изумрудов в серебряных серёжках, подаренных отцом, и принялась посыпать полы чабрецом и весело напевать:

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 Прокати нас Петруша на тракторе,

 До околицы нас прокати...

 

 – И чего это ты, трактористочка моя, нынче так принарядилась? – удивилась мать, водружая на середину стола большой свежеиспечённый каравай, украшенный взбитыми белками и покрашенным в разные цвета пшеном. – На работу пора, а она принарядилась и песни мурлычет. Разве не пойдёшь?

 – Праздник, вот и принарядилась. А на работу пойду чуть позже. 

 – С каких это пор Троица стала для комсомольцев праздником?

 – У меня праздник по другому поводу.

 – И по какому же, интересно было бы знать?

 – Замуж собралась.

 – Неужто смирила гордыню? – удивилась мать.

 – Смирила. Жди вскорости сватов, – врала Надя напропалую.

 – А как же их без отца принимать? Грех!

 – Знаю, что грех. И как только он придёт поздравить нас с праздником, ты его не отпускай. Хватит вам, как семнадцатилетним, в левадах обниматься. От людей стыдно!

 – Да разве он придёт?

 – Придёт. Не переживай.

 

 * * *

 Ночь перед Троицей Степан провёл в бессонице. Измучился весь, исстрадался душой и с постели вскочил задолго до рассвета. Начисто выбрился, надел новую рубаху, и как только солнышко выглянуло из-за горизонта, играя длинными, золотистыми лучиками, бросился к самым дорогим своим людям. Но когда приблизился к их дому, его взяла оторопь: «А вдруг не ждут?..», и прошёл мимо, и пошёл по длинному хутору в северный его край – к истокам реки Ольховой. Там он постоял в задумчивости на берегу, побросал в воду, успокаивая нервы, засохшие прошлогодние шишечки, срывая их с рядом растущей ветвистой ольхи, попил из родника, фонтанчиком бьющего из-под песчано-глиняной кручи холодной, до синевы прозрачной воды, успокоился и пошёл обратно. Дуня и Надя с нетерпением ждали его, забивая своё нетерпение ненужной, давно сделанной работой. Они в который уже раз заново украшали комнату молодыми тополиными веточками и переставляли на столе, с места на место, посуду. И когда он наконец-таки пришёл, не сговариваясь кинулись к нему на грудь и разрыдались от счастья. Степан крепко прижал их обеих к себе и по его щекам тоже покатились слёзы счастья.

 – Ладно, хватит реветь! Поешьте и скорее на работу, а то врагами народа станете, – первой пришла в себя Дуня и кинулась хлопотать у стола.

 – А как же праздник? – всё ещё всхлипывала Надя на груди отца и по-детски жалобно смотрела на мать.

 – Не переживай, вечером соберёмся за этим самым столом и отгуляем за все годы и за все праздники сразу! – успокоила её мать. 

 – Да, доченька. Да. Так отпразднуем! Так отпразднуем!.. – гладил Степан Надю рукой по голове и по его щекам продолжали катиться слёзы радости.

 – Ты-то хоть мокроту не разводи, – с упрёком посмотрела Дуня на Степана. – Иди лучше каравай порежь.

 – Да-да. Конечно, порежу, – спохватился Степан и пошёл к столу.

 – Боже мой!.. Боже мой!.. Ну почему именно он оказался моим отцом?.. – в смятении шептала Надя, глядя как Степан ловко разрезает каравай на ломти и роняла на загорелые, румянцем полыхающие щёчки ручейки кристально чистых, невинных слёз. 

 

 

 Глава 36. ФЕНЯ И МАНЯ

 

 Чётные годы всегда были нелёгкими для Петра Некрасова. Не стал исключением и тысяча девятьсот сороковой. В самом начале года тяжело заболела Феня. Врачи обнаружили у неё опухоль груди и положили в больницу. 

 Барбашовы, узнав о несчастье, незамедлительно прислали Фене помощницу из хутора Верхне-Чирский – её родную племянницу Маню.

 Маня оказалась девушкой примерной и скорой на руку. Она успевала не только приглядывать за больной, которую к тому времени забрали домой, но и собирать в школу племянника, кормить и обстирывать хозяина-шахтёра. А Феня, несмотря на хороший уход, продолжала терять силы, и когда почувствовала, что жизнь окончательно уходит из неё, решилась на нелёгкий разговор с мужем.

 – Никогда не вспоминай о смерти! Никогда! – запротестовал Пётр и упал на колени рядом с кроватью больной. – Ты будешь жить долго-долго! Я лекарство тебе новое купил!

 – Нет, я чувствую, что помру, – убеждённо сказала Феня. – И ты не перебивай меня. Выслушай. 

 – Ладно, говори, – сдался Пётр.

 – Я всё это время к Мане приглядывалась. Она примерная девушка. И за мной хорошо ухаживает, и в доме прибирается, и Лёнечку в школу собирает, и тебя кормит и обстирывает... 

 – Погоди, – насторожился Пётр, – к чему ты клонишь? 

 – Я вижу, что для нашего Лёнечки лучшей матери не сыскать.

 – Сына я никому не отдам! Даже не рассчитывай на это! – вспылил Пётр, забыв на мгновение о состоянии жены и о её мучительных материнских думах. 

 – Ты не так понял меня, – ответила Феня уважительно-ласковым взглядом. – Ты должен жениться на Мане, когда я помру.

 – Нет! – возмутился Пётр. – Жениться я ни на ком не буду! Лёнечка уже большой, сами справимся. И не помрёшь ты. Не выдумывай, – задрожал его голос. – Я же лекарство новое купил. Оно точно поможет.

 – Не перебивай, а то сил не хватит сказать всё до конца, – из последних сил дотронулась Феня до плеча Петра и с мольбой посмотрела в его глаза. – Прошу, женись на Мане. 

 – Так она же племянница наша. И младше меня чуть ли не на двадцать лет.

 – Это не так уж и много, да и родство с моей стороны женитьбе не помеха.

 – А может, у неё уже кто-то есть на примете.

 – Нет. Она любит тебя. Я давно это заметила.

 – С чего ты взяла? – сконфузился Пётр. – Тебе показалось.

 – Не скажи. На нелюбимого человека так завороженно не глядят.

 – Ничего я не знаю, и жениться не собираюсь, – продолжал сопротивляться Пётр.

 – Ты должен сделать это ради нашего сына. Она любит его как родного. Обещай, обещай!.. – стала задыхаться Феня в предсмертных муках.

 – Обещаю, Феня! Обещаю! – в испуге закричал Пётр, вынужденный согласиться с волей умирающей. 

 Маня и Лёнечка, смирно сидевшие в углу комнаты на диванчике, вскочили с места и тоже упали перед кроватью умирающей на колени.

 – Тётечка! Моя любимая тётечка! Не помирай! Не помирай пожалуста!.. – запричитала Маня. – Я тебя больше всех на свете люблю!

 – Папка, миленький! Спаси мамку! Спаси!.. – плакал Лёнечка, вцепившись в руку отца.

 – Обещаю, Феня. Обещаю, – повторил Пётр, сквозь слёзы и ласково прижал к себе Маню и Лёнечку.

  – Оба-на! Лохи подвалили!

 Попутчик, шедший первым, досмерти перепугался и тотчас заскочил обратно в вагон . 

 – Ё-моё! Век воли не видать! – присвистнул в удивлении Барсик. – Лёшка нарисовался! 

 Уголовники сразу окружили Петра плотным кольцом и стали дружески хлопать его по плечу и совать свои папиросы. 

 – Как сам? – добродушно спросил Барсик.

 – Ничего, помаленьку. Сухой паёк только вчистую замучил. Третий день уже в пути.

 – Лёшка, подкатывай на нашу хату. Подогреем, – пообещал Барсик. – Ты же нам, в натуре, никогда подляну не совал. А это вовек не забывается. Верно, братва? – обратился он к своим. 

 – Да какой базар!.. Могёт рулить с нами!.. Он не борзый!.. – наперебой загалдели блатные, изучающе поглядывая на Гнедого.

 – Могёт, по ходу, – вяло буркнул Гнедой, здоровенный детина из окружения самого Барса, вальяжно завалившийся спиной на дверь вагона.

 – Спасибо, братва, за доброе слово, но я останусь в своём вагоне. А вот от свежих продуктишек не откажусь, если не ворованные.

 – Лёшка, всё в ажуре! До самого Челябинска будешь хавать за наши кровные! А там... – вздохнул Барсик. – Пути-дороженьки разойдутся. Ты попрёшь домой, а мы пошустрим на байдане* и обратно в лагерь.

 – Верняк. Там наша граница, – пробасил Гнедой.

 – Это ещё почему? – удивился Пётр.

 – Капусты у нас только до Челябинска. А там подготовим с десяток жирных* и кто не спалится, прошмыгнёт дальше.

 – А кто спалится?

 – Пришвартуют на нары.

 – А не лучше ли сэкономить и ехать спокойно?

 – Нет, Лёшка, – засмеялся Барсик. – Это не для нас.

 – А если все спалятся?

 – Такова доля воровская. А потом, кто знает, где теперь путёвее житуха...

 – Конечно, на воле!

 – На воле, Лёшка, голод шустрит. Люди дохнут как мухи!

 – Не может быть!

 – Отвечаю! – опять стал гнуть пальцы Барсик. – В газетах про это, в натуре, не малюют. И по радио не вякают. Но малявы нам приходят с этапами 

путёвые, да и кони* ксивы* таранят.*

 – А мне родители ничего об этом не писали. 

 – Лёшка, лоховатый ты, в натуре, – осуждающе покачал головой Барсик. – Разве такие ксивы доходят? Писарь вместо них делает ходку!

 – Ладно, ребятки, пойду я. Спасибо, что обиду не держите за мешки, – смущённо сказал сбитый с толку Пётр и поспешил уйти из тамбура в вагон.

 – Да какая обида. Если бы ты тогда не впрягся за нас, кум* задолбал бы своими шмонами!– крикнул ему вдогонку Барсик, придерживая дверь ногой. 

 Уголовники слово сдержали. Барсик появился в вагоне Петра через пару часов, когда он тихо сидел в уголке, призадумавшись, а его попутчики азартно резались в карты. 

 – Вот, Лёшка, подогрев, – поставил Барсик рядом с Петром сумку.

 – Спасибо тебе большое! Спасибо! – вскочил с места Пётр.

 – Это от всей братвы, – смутился Барсик.

 – Да-да! Всем огромное спасибо! 

 – Лёшка, не грузи ты, в натуре. До Челябинского байдана* будешь хавать, как 

путёвый бродяга. Отвечаю! – согнул пальцы Барсик и быстро удалился. 

 – А чё это он тебя Лёшкой зовёт? – удивился попутчик.

 – Да погоняло они мне такое придумали, – с неохотой буркнул Пётр. 

 – Чего-о?.. – в растерянности заморгал глазами трусливый попутчик.

 – Кличку.

 – А-а... Чё он там припёр? – заглянул в сумку попутчик. 

 – Продукты. Выкладывай всё на стол.

 После встречи с уголовниками Пётр Некрасов и вправду до самого Челябинска не испытывал затруднений со свежими продуктами, которыми охотно делился с попутчиками.

 На Челябинском вокзале, они как-то сразу растворились в огромной европейско-азиатской массе народа, и Пётр их больше не видел.

 Вокзал поразил Петра 

объёмностью залов, красиво отделанных мрамором и кафелем, и наличием всевозможных бытовых услуг. Люди толпились всюду – особенно у билетных касс. Они окали, шокали, чавокали, непонятно тараторили на тюрских, кавказских и бог весть ещё каких языках. 

 

 

Здесь можно было увидеть, помимо европейской городской одежды, всякую другую – вышитые рубашки и широкие шаровары, форменные фуражки и лампасы, бурки и па-пахи, халаты и тюбетейки, мохнатые шапки и унты, и какие-то ещё невиданные, странные одежды неведомых для Петра народов. Они, облепив себя детьми, а некоторые, притворившись инвалидами, всячески пытались пробиться к окошку без очереди. 

 Сильвестров заранее знал, что с билетами в Челябинске будет туго, поэтому снабдил Петра рекомендательным письмом и велел незамедлительно идти с ним к начальнику вокзала. Однако Пётр ослушался – он целых два часа бесцельно шатался по вокзалу, любуясь его красотой. Он жил ранее в городе, но такого просторного и светлого здания никогда ещё не видел, а уж такого количества разноязыкого и разношерстного народа, тем более. Только полностью утолив своё любопытство, Пётр направился к начальнику вокзала и предъявил ему свои проездные документы.

 Тучноватый начальник вокзала оказался покладистым дядькой, как и большинство толстяков. Он внимательно выслушал Петра, искренне порадовался вместе с ним, что справедливость всё-таки восторжествовала, но билет выдавать отказался.

 – Так говоришь, сам Калинин перегиб обнаружил? – переспросил он.

 – Сам Калинин! 

 – И всё равно я тебе, браток, ничем помочь не могу. Нету у меня ни одного лишнего билетика. Не-ту!

 – А Сильвестров говорил, поможете... – с грустью вздохнул Пётр.

 – Ты знаешь Большого Алексея?! – в удивлении воскликнул начальник вокзала, и тут же поправил себя. – То бишь Сильвестрова?

 – Ах ты же!.. – хлопнул Пётр себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Вот! – протянул он начальнику вокзала записку Сильвестрова.

 – Ну это же совсем другое дело! – воскликнул начальник вокзала, прочитав послание Сильвестрова, и без задержки оформил билет.

 

 * * *

 С Челябинска до дома Пётр Некрасов ехал намного дольше, чем предполагал. Ему пришлось обменять на продукты питания почти все вещи подаренные Сильвестровым и дерматиновый чемодан Харитона. В рюкзаке у него ютились только сапоги, бритва, да пустая фляжка. На станцию Миллерово он прибыл под самый вечер. Налил на водокачке во фляжку воды и присел переобуться на валявшееся рядом бревно.

 – Командировошный, што ли? – прошепелявил пожилой горожанин и поставил пустое ведро под колонку. 

 – Командировочный, – подтвердил Пётр, обувая хромовые сапоги. 

 – Вещичек штой-то не густо? 

 – На жратву всё поменял, пока ехал.

 – А паёк не выдали што ли?

 – Выдали. Да на почтовом поезде пришлось с Челябинска до Миллерово добираться. А он не столько ехал, сколько стоял. 

 – А какого чёрта ты на него впёрся? – не унимался любопытный старичок. – Без денег остался што ли?

 – На какой достал, на такой и впёрся! – вспылил Пётр. – И это ещё по блату!

 – С Урала, значить, едешь? – добродушно продолжал интересоваться старичок.

 – Из Сибири, – пояснил Пётр, остывая. – Аж на монгольско-китайской границе был.

 – Сидел, што ли? – насторожился старичок.

 – Нет, отца ездил опроведать, – соврал Пётр.

 – Ага. Отец, значить, сидить.

 – Нет. Он там начальником лагеря.

 – Ух ты! – крякнул, в удовлетворении, старичок. – Везде, значить, наш донской люд нужон. Нигде, значить, без него обойтися.

 – Это точно! – вскочил Пётр и стал топтаться на месте, расхаживая новые сапоги.

 – А откель же ты будешь? – не отставал любопытный старичок. 

 – С хутора Ольховый, Мигулинской станицы.

 – Так теперь же всё по другому. Кашарские вы теперя, – подсказал старичок. – К хохлам присоединили вас. Штоба, значить, не дюже рыпались против советской власти.

 – Это не моего ума дело, – нехотя буркнул Пётр, с подозрением глядя на старичка. – А ты, как я погляжу, не дюже городской?

 – Не дюже, – охотно согласился старичок. – С ваших краёв. С хутора Брёхов. Правда он теперь Верхне-Чирским зовётся.

 – Вот это да! – обрадовался Пётр. – Тоже Мигулинский! 

 – Нет. Мы теперя боковские. 

 – Боковские? – удивился Пётр. – Так не было же такой станицы! Был хутор!

 – Не было, – опять охотно согласился старичок. – А теперя есть. Нашим хуторянам повезло. Они хоть и не Мигулинские, а всё же при казаках остались. А вот сетраковским, ольховским и вяжинским не позавидуешь. Отомстили красные казакам за восстание. Начисто распотрошили юрт.

 – Ладно, на месте разберусь, – погрустнел Пётр и забросил на плечо полупустой вещевой мешок.

 – А ты, никак, пеши пойдёшь на ночь глядя? – продолжал любопытствовать старичок.

 – Да тут рукой подать. Полсотни вёрст напрямую, – кивнул Пётр на северо-восток и пошёл.

 – Вот это казак! Сразу видать! Ничяво не боится! Ни ночи!.. Ни лихого люда!.. Ни волков!.. – в восхищении восклицал вслед Петру говорливый старичок, не замечая, что вода льётся через край ведра. 

 Петра уже ничто не могло остановить, даже ночь и длинный путь. Шёл он прямо через степь, самым коротким путём. В дороге передохнул только один раз и к утру был в окрестностях родно-го хутора. Он обошёл стороной торчавший посреди степи, будто одинокая женская грудь, древний скифский курган, называемый в народе Иванищихиным, поднялся к дубовому лесу и на опушке услышал чей-то громкий ораторский крик. Он остановился, прислушался. Крик повторился. И тогда он, прячась за кустами шиповника и боярышника, направился на голос и увидел на выпуклом холмике, напоминавшем ленинский броневик, Авдея Полякова. Авдей, подбоченившись левой рукой и вытянув вперёд правую, словно вождь мирового пролетариата, в очередной раз громко гаркнул:

 – Здравствуйте, дорогие колхозники!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – ответили с близлежащего грачевника потревоженные им птицы.

 – Должен доложить я вам!..

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – вторили грачи.

 – Он что, рехнулся? – удивился Пётр.

 – Что положение в моей, то биш в нашей, а точнее, в колхозной первой бригаде, которой я руковожу, сурьёзное...

 – Это же надо. С грачами разговаривает. Точно ополоумел! – утвердился в своём мнении Пётр и незаметно подкрался к Авдею сзади. – Здравствуй, Авдеюшка, – ласково начал он. – Это я – Петро Некрасов. Давай руку, вместе в хутор пойдём...

 – Да пошёл ты, куда Макар овец не гонял!.. – хохотом взорвался Авдей.

 – Кар!.. кар!.. кар!.. – поддержали его грачи.

 – Ты думаешь, я умом тронулся?

 – Честно говоря, так я и подумал, – не стал отрицать Пётр.

 – Нет, брат, в своём я уме. 

 – А зачем тогда на грачей орёшь? 

 – Меня, понимаешь ли, бригадиром выбрали. И должен я нынче на колхозном собрании речь толкать. А какой из меня оратор сам знаешь. Вот я и обучаюсь.

 – Что тут скажешь, – усмехнулся Пётр. – Публику ты нашёл самую подходящую.

 – Кого нашёл? – насторожился Авдей.

 – Компанию.

 – Да уж какую нашёл!

 – А Наума-то Гащина за что с бригадиров сковырнули?

 – Эх, Петя!.. Знал бы ты, что у нас тут творилось в тридцать третьем году. 

 – Ну и что у вас тут творилось? – опять усмехнулся Пётр, не ведавший о размерах горя постигшем его земляков.

 – Голод! Больше половины хутора вымерло! В том числе и наш бригадир. Дюже уж он зверствовал в коллективизацию. Жену свою, Ефросинью, и ту отлупил.

 – Не бреши! Наум свою жену на руках носил!

 – Носил. Это точно. А тут держаком лопаты отлупил.

 – Да за что же он её так?

 – А всего лишь за то, что перекопала пустое картофельное поле и принесла домой полведра подпорченной колхозной картошки.

 – За полведра картошки? Не может быть!

 – Может. Ещё как может. Бил до тех пор, пока не отнесла в бригадную кладовую. Да что толку, Ефрем, небось, всё равно спёр.

 – Идейный был человек Наум. Только такие, наверно, могут построить коммунизм. 

 – Что идейный, то идейный. Да от той дурацкой идеи сам ноги протянул! – в сердцах выпалил Авдей, и тут же спохватился, вспомнив, что в эти неспокойные времена не всё можно говорить вслух. – Он, конечно, во многом был прав, да народ этим дюже обозлил. Перед смертью ему воды даже никто не подал.

 – А как мои? – едва слышно спросил Пётр, бледнея – до его сознания, наконец, стало доходить, что беда была действительно огромной. 

 – Да по-всякому... – замялся Авдей. 

 – Что значит по-всякому? – схватил его за грудки Пётр. – С ними что-то случилось? Говори скорее! Говори!

 – Жена с сыном живые. Родители тоже. А остальные повымерли. На что Дмитрий был могучий человек, а и тот Богу душу отдал.

 – Да неужели правда такой голод? – обессиленно опустил руки Пётр. 

 – Правда, Петя. Правда. Люди мёрли, как мухи по осени. Всю осоку и конский щавель выели по-над речкой. А в лесу не то что ягоды или жёлудя, дубовой коры нельзя было сыскать в человеческий рост. Ели всё подряд. Крыс, мышей, кошек с собаками. Доходило до того, что могилку даже кто-то раскопал свежую... 

 – Ну и дела! – вздрогнул Пётр, с трудом веря в случившееся. Он не был в те жуткие дни рядом с родными и земляками, воочию не видел ужасов голода и спровоцированных им страстей, оттого и не мог представить в полном объёме масштабов трагедии. Тем не менее ему стало не по себе и он примолк.

 – Да не переживай ты так. Теперь уже полегче, – стал успокаивать его Авдей. – Урожай новый собрали. Он хоть и паршивенький, а всё же получше прошлогоднего...

 – А что ты там про первую бригаду говорил? – перебил его Пётр. – У нас же третья была.

 – О-о-о! Да тут всё спуталось в один клубок! А точнее, распуталось. Разукрупнение произошло по правительственной... Чёрт! Забыл, как её кличут! Директире, что ли!..

 – Директиве, – подсказал Пётр.

 – Ну да, по директиве. Будь она неладна! Язык можно вывихнуть!.. Так вот, по энтой самой директире из нашего «Октября» сделали аж три новых колхоза. Вяжу разбили на «Будённый» и «Ворошилов», а у нас «Октябрь» остался. И теперь не просто «Октябрь», а «Красный Октябрь»! И в нём аж шесть бригад!.. В первой я и бригадирствую. А председателем у нас Громаченко – двадцатипятитысячник из Луганска.

 – А Романов куда делся? В Москву уехал что ли?

 – Нет. Другим колхозом руководит.

 – Ну и как вам работается при таком раскладе?

 – Вроде сподручнее стало. А то сгондобили* огромадину при одном-единственном фордзоне,* и скачи с ним из края в край! На дорогу больше времени уходит, чем на работу!

--------------------------

Сгондобить – сделать, сотворить, смастерить кое-как, в спешке, плохо.

Фордзон – Трактор. По названию американской фирмы Ford and Son (Форд и сын). Первые трактора «Фордзон-Путиловец» в СССР выпущены в 1923 году заводом «Красный путиловец», ныне «Кировский завод».

 

 – Да какая разница. Трактор-то всё равно один-единственный.

 – Не-е-т!.. В каждый колхоз пригнали! А годков через пять, мне кажется, в каждой бригаде будет по одному, а то и по два...

 

 Глава 32. СТРАННИЦА

 

 За разговором Пётр Некрасов и Авдей Поляков незаметно для самих себя спустились по длинному пологому склону в хутор, к самой речке и повстречали на дороге седовласую странницу в длинном тёмном платье, со сбитым назад чёрным полушалком, с перемётной сумой на плече и с рогатой палкой в правой руке, на которой болтался узелок, связанный из носового платка.

 – Тётенька, куда это ты на ночь глядя путь держишь? – участливо поинтересовался Пётр.

 – Абы подальше от этого непутёвого хутора!

 – И чем он тебе так не угодил? – удивился Пётр.

 – Народ в нём сатане продался!

 – Не бреши, кликуша!* – рассердился Авдей. – Люди наши порядочные!

 – А церкву зачем в клуню превратили? Это вам с рук не сойдёть!

 – Так это же не по нашей воле.

 – Всё одно с гулькин нос останется от хутора!

 – Ошибаешься, тётушка! – не уступал Авдей. – Колхоз наш вечно будет процветать! 

 – Нет, милок. Толькя до по поры, до времени. А потом пропадёть анчихристова власть.

 – И когда это будет? – пренебрежительно улыбнулся Авдей. – Может, завтра?

 – Не переживай, дождёшься. Ваше поколение как раз вымирать при этом будить.

 – Значит, мы доживём до этого? – переспросил, взволнованный Пётр. 

 – Бежим скорее, а то замордует! – схватил Авдей Петра за руку.

 – Доживёте-доживёте! – погрозила странница им вслед крючковатой палкой. – А не вы, так ваши дети!

 – Она что, полоумная? – спросил Пётр, когда отбежали на безопасное расстояние.

 – Уж она-то точно полоумная! – усмехнулся Авдей. 

 – У меня даже мурашки появились на спине от её слов, – вздрогнул Пётр.

 – От неё у всех мурашки бегут. Разве ты её не знаешь? 

 – Нет. Я больше на чужбине жил. А теперь вот в Сибирь занесло. 

 – Так это Егорова! Та самая, что на пару с Орловой... 

 – Да-да! – вспомнил Пётр. – Слышал. Красноармейцев порубили в девятнадцатом году. 

 – С тех вот пор бродит по хуторам. Неделю в одном дворе поживёт, неделю в другом, а где и на целый месяц задержится. Наши бабы святой считают её. Ни в чём не отказывают. 

 – А власти не трогают? Она же напрямую правду режет?

-----------------------

Кликуша – предсказательница, гадалка.

 

 

 

 – Да кто станет полоумную трогать. 

 – Вряд ли она полоумная, – засомневался Пётр. – Слишком взгляд ясный.

 – Да полоумная! Ещё какая полоумная! – стал горячо настаивать Авдей. – Она же после петли такое несёт, любого за это расстреляли бы.

 – Жуткая история! – опять вздрогнул Пётр.

 – А пойдём-ка со мной в контору?.. – вкрадчиво предложил Авдей, когда они поравнялись с бригадной хатой. 

 – Зачем? – насторожился Пётр.

 – Митинговать помогёшь. Ты же политечески подкованый. 

 – Нет! Мне с вами теперь не по пути! – категерочески отказался Пётр и заспешил домой, не обращая внимания на возгласы колхозников, повыскакивавших из бригадной хаты. 

 

 Глава 33. ЧЕСТЬ И ВЕРА

 

 В родную хату запыхавшийся от быстрой хотьбы Пётр ворвался сломя голову. Некрасовы в это время скромно завтракали. Мать и жена охнули от неожиданности и замерли в оцепенении. 

 Николай первым выскочил из-за стола и стал крепко обнимать брата. Евдокия и Феня за эти мгновения пришли в себя и тоже кинулись к Петру, со со слезами радости. Они обе повисли у него на шее – сначала мать, потом жена. А следом подбежал маленький Алёшка, обеими ручонками ухватился за ногу отца и захныкал, с перепуга. Пётр подхватил сынишку на руки и, целуя его, тоже заплакал от счастья.

 – Слава Богу, не калекой вернулся, – удовлетворённо буркнул Константин Степанович, вылезая из-за стола. Он терпеливо дождался своей очереди и горячо обнял сына. – Это же надо, по навету стали в тюрьму сажать, – осуждающе покачал он поседевшей головой. – То ли при дедах было. Казаку хватало икону поцеловать в суде, штоба доказать свою невиновность. Вот какова была честь!

 – А вера! Вера-то какова была! – зачастила мать. – Если виновный казак не отыскивался, служили молебен Ивану-Воину и ставили свечу кверху ногами.

 – Зачем? – живо поинтересовался Николай, радостно топтавшийся позади Петра.

 – Штобы совесть замучила арястанта! 

 – И чё, помогало что ли? – искренне удивился Николай.

 – Николка, сынок, ты будто совсем глупой! – повысил голос отец. – Конешно помогало! Проштрафившийся казак всегда признавался в своём грехе. 

 – И раскаивался перед народом, и перед самим Господом Богом. Вот какова была вера! – назидательно добавила мать.

 – Да. Честь и вера были раньше в почёте. Не так как нынче, – вздохнул, успокаиваясь, Константин Степанович и, немного помолчав, в раздумии, повелительно сказал: 

 – Накрывайте, бабоньки, на стол. Сразу и обедать будем.

 – А и накрывать-то уже нечего!.. – испуганно всплеснула руками Феня. – Одно сырое яичко осталось, да картошина в мундире!

 – Марш в курятник! Лови самую жирную курицу! – хлопнул ладонью о стол Константин Степанович и радостно захохотал.

 Ещё раз сытно позавтракав вместе с Петром, родные стали приставать к нему с бесчисленными вопросами. Пётр терпеливо и обстоятельно отвечал. Старался говорить попроще, больше о хорошем, чем о плохом. Но наивные вопросы не заканчивались. И Пётр не вытерпел. Вспылил.

 – Да что вы меня всё пытаете? О себе рассказали бы. Как это вы дедушку с бабушкой не уберегли? 

 – Эх, Петя!.. – всхлипнула Феня. – Голод не мамка рóдная. Никого не щадил. Всех чесал под одну гребёнку, да укладывал в сыру могилушку.

 – Федосья, замолчь! – одернул сноху Константин Степанович. – Мы и так много слёз повыплакали. Ему этого всё равно не понять. Он же своими глазами не видал...

 «Какой же несладкой была его доля в эти два года, раз он так постарел?..» – думал, притихший от горя Пётр, пристально разглядывая паутину глубоких морщин в уголках отцовских глаз и серебристую седину в его всё ещё густой, но уже местами клочковатой бороде. 

 – ...Дедушка с бабушкой своё пожили, сынок. Они уже были старенькие и слабенькие, – степенно продолжил Константин Степанович, не терпящим возражений голосом, выработанным им в тот самый день, когда он остался в семье Некрасовых за старшего, и стал за всё в ответе. – Оттого и не выдюжили они.

 – А дядя Дмитрий? 

 – А Димитрий сам виноват. Я ему тыщу раз говорил: «Не уходи из семьи – бесславно пропадёшь!» Нет, не послухал, ушился в другой конец хутора. Рази же набегаешься в другой край, коли у самих ноги от голода опухли и как деревянные колоды стали. Похоронить их по-человечески и то сил не было. В дерюжки всех позавернули – и Димитрия, и Ольгу, и дочерей... – поджал от волнения губы отец.

 – И что? – не дал договорить ему Пётр.

 – Да что! Спихнули всех, из последних сил, в общую могилу. 

 – Да, Петро, всех тогда так хоронили. А то и похуже, – поддержал отца Николай. – Люди совсем без сил были, для каждого не нароешься.

 – И дедушку с бабушкой?

 – Нет. Их похоронили по-человечески, – успокоил отец. – Я ишшо при силе был в то время.

 Пётр был подавлен словами родных. 

 – Деда Примака надо бы позвать, – сказал он сквозь слёзы. – Он что-нибудь весёленькое сболтнёт. Всё легче на душе станет.

 – Ишь, какой шустрый! – возмутился Константин Степанович. – А то без тебя ума не хватило бы!

 – Значит, тоже помер, – догадался Пётр по интонации отца.

 – Помер недавно, на девяносто пятом году. 

 – А я уж подумал... – с облегчением выдохнул Пётр. – От голода.

 – Не-ет. Никитишна в голод скопытилась. Это точно. Ничего не хотела жевать, что он ей совал. Ни пареную дубовую кору, ни конский щавель, перемешанный с жабреем... Про лягушек и мышей я уж и не говорю. А он ничего. Всеядный оказался. 

 – И нас выкормил... – всхлипнула мать и перекрестилась в передний угол. – Если бы не он, царство ему небесное, не выжили бы.

 – И словом и делом поддерживал, – продолжил Константин Степанович, выждав, пока жена перекрестится и всплакнёт. – Придёт, бывалоча, растормошит нас недвижимых и опухших с голоду, отваров всяких наготовит из корешков да травок только ему ведомых и с шутками-прибаутками отпаивает. А потом начинает всякой дрянью пичкать из ложечки, прямо как детей малых. Нас тошнит, наизнанку выворачивает, а он суёт и суёт ложку в рот. Такой вот был добрый и могучий человек. На ногах и помер на Ильин день. Сел утром на завалинку на солнышке погреться и тихонечко скончался, никому не докучая. Люди ходють весь день мимо двора, здороваются и всё удивляются – отчего это наш Ляксей Ляксеич ни с кем нынче не гутарить. Он-то, сам знаешь, какой неспокойный старичок был. Бывало так и кинется к плетню, и давай всем докучать, кто ни попадись: «Иде был?.. да чё видал?.. да чё слыхал?..» А тут сидить, как пянёк. Я ему под вечер стал орать из свово двора, аж до хрипоты: «Иди, Ляксеич, вечерять!» – няйдёть. «Иди, Ляксеич, в карты играть!» – опять няйдёть. Подумал, обиделся на чё-нибудь, и сам пошёл к нему поближе, с поклоном. Гутарю с ним битый час через плитень, а он сидить, вроде как живой, слухаить, а отвечать не желаить. И понимаешь ли... – запнулся Константин Степанович, и на его глаза навернулись слёзы. – Мог бы до ста годков играючи дотянуть. Да, видишь ли, без Никитишны своей никак не хотел жить. Любил её дюже.

 – Прямо так и сказал. Пожил бы ещё годков пять, да без Никитишны не стану. Скучно мне без неё на этом свете, – дополнил рассказ отца Николай.

 – На могилки надо завтра сходить. Помянуть всех... – начал Пётр, желая разрядить обстановку, но голос его тоже дрогнул и он закрыл лицо руками.

 – Пойди, сынушка. Пойди, – поддержала его намерение мать. – А в воскресенье в Сетраки наведайся. Там тоже чуть ли не все родичи повымерли. Даже дядя Лявонтий. Уж на что крепкий мущиняга был, такой же как и Димитрий. А вишь оно как... Голод никого не пощадил... – и запричитала, уже более не в силах сдерживать себя. – Господи! Да за что же ты нас так покарал? Мы же и молились... И в церкву ходили... И посты соблюдали... И божии праздники, как полагается, праздновали... И воров же среди нас сроду не было!.. И-и!.. – захлебнулась она слезами.

 Маленький Алёшка, глядя на бабушку, тоже разревелся, а следом за сыном заплакала и Феня. 

 – Ну-у!.. Будя ныть! Идите прибираться! – строго одёрнул женщин Константин Степанович и ударил ладонью по столу, так же хлёстко, как когда-то его отец Степан Кондратьевич, тоже на дух не переносивший женских слёз. Но сам, как любой истинный казак, подвыпив, любил всплакнуть, добрым словом поминая боевых товарищей и близких ему людей – так у казаков повелось исстари. После похода они собирались за общим столом, поминали всех погибших товарищей добрым словом и вином и, не стесняясь, горько плакали обильными слезами. А потом эта традиция внедрилась на генном уровне в обыденную жизнь. Если подвыпивший казак не всплакнёт – это вовсе и не казак.

 Не смея ослушаться главу семьи, все поспешно вскочили на ноги и пошли прибираться по дому и по хозяйству.

 – Сынок, ты же гляди в Кашары наведайся. Стань на учёт, – напомнил Константин Степанович Петру, собиравшемуся вместе с братом идти на баз прибираться. – А то опять пасодють сдуру. 

 – Ладно, схожу, – с неохотой буркнул Пётр и выскочил во двор. 

 

 

 

 Глава 34. МАРИЯ

 

 На первых порах Петра никто не трогал. Но ближе к зиме его в ультимативном порядке вызвали в правление колхоза.

 В правлении Пётр застал председателя Громаченко и Ефрема.

 – Ну, я пошёл, товарищ Громаченко! Я всё понял! – тотчас засуетился Ефрем и побежал к двери.

 – Опять навёл на меня какую-нибудь напраслину? – толкнул его плечом Пётр. 

 – Не напраслину! – огрызнулся Ефрем. – В колхозе все должны работать! 

 – Вот и работай, а не воруй! 

 – Некрасов! – строго посмотрел на Петра председатель колхоза. – Опять уклоняешься от строительства коммунизма на селе? Пятый месяц не выходишь на работу!

 – Я дома работаю. И почему опять?

 – Романов рассказывал, как ты не хотел идти на колхозную должность, когда вернулся с шахты. 

 – Так это же я в себе сомневался. Не в колхозе.

 – И он так говорит. Советует дать тебе какую-нибудь должность. Только я другого мнения. Раз попал в ссылку, значит, заслужил. Наша партия никогда не ошибается! 

 – Да, всякое бывает.

 – Что ты сказал? – занервничал Громаченко. – Ты у меня начальником куда пошлют будешь работать! И попробуй только откажись, враз в лагерь вернёшься! 

 – Вот напугал, – усмехнулся Пётр и вышел из кабинета председателя.

 – Вручную будешь дорогу чистить! – крикнул ему вдогонку Громаченко. 

 Петра действительно определили разнорабочим на бригадный двор и послали вручную чистить дорогу от снега на лютый холод.

 – Давай-давай! – с хохотом пронёсся мимо него на санях мстительный Ефрем. – Шибче! Шибче!

 Пётр в горячке расстегнул полушубок, зачерпнул горсть чистого снега и долго ел глядя вслед удаляющемуся Ефрему.

 

 * * *

 Целый месяц пролежал Пётр в районной больнице с воспалением лёгких, а когда выздоровел, в колхоз возвращаться не пожелал. В больнице как раз освободилась должность кучера, и он с удовольствием занял её. 

 Возил Пётр главного врача, старичка строгих правил, которого сразу же полюбил. Главврач хоть и докучал всем своей пунктуальностью, но не был сумасбродом, и даже не был придирчивым. Он требовал, чтобы каждый в точности исполнял свои обязанности, только и всего. А Петру это не было в тягость – он не боялся работы, был приучен к дисциплине ещё на шахте и к тому же любил лошадей. Главврач сразу это заметил и тоже полюбил Петра. Он стал доброжелательно интересоваться его служебными и личными делами и, видя, как тот тоскует по семье, разрешил ему по воскресеньям наведываться домой на непригодной уже к езде в упряжи старой кобыле. Пётр был безмерно счастлив и всегда привозил главврачу небольшой гостинчик: пяток яичек, бутылку жирного молочка, полбуханки свежеиспечённого хлебушка – от большего он категорически отказывался. Работали они мирно и понимали друг друга с полуслова. Однако между ними, вскоре, едва не возникли трения. Кони, находившиеся на попечении Петра, стали, ни с того ни с сего, худеть. Пётр ничего не мог понять. Он ухаживал за ними по-прежнему старательно – кормил овсом, поил вовремя, а они всё худели и худели, и скакали уже не так резво, как обычно. Пётр испугался, что его, ненадёжного в глазах большого начальства и милиции человека, могут опять обвинить в каких-либо злоумышленных действиях против советской власти и решил уволиться, но в последний момент догадался проверить корм. Он взял из ведра пригоршню овса, хорошенько помял его в ладонях и крайне удивился: в овсе совсем не было зёрен – сплошная шелуха. Пётр тотчас взял у завхоза ключи от хозяйственного сарая и полез на чердак, где хранился овёс (обычно это делал сам завхоз). На чердаке Пётр остолбенел от небывалого зрелища – перед ним на ворохе овса копошилась сплошная серая масса. Крысы резко и неприятно для человеческого слуха пищали, беспрестанно толкались, кусались, запрыгивали друг другу на спину и не обращали на пришельца никакого внимания. Пётр затупател ногами, засвистел и со всего размаха запустил в них ведро. Серая, бархатистая масса медленно и волнообразно расплылась от центра к краям и опять сомкнулась, поглотив ведро. Будто камень упал в воду, взволновал её и ушёл на дно. Пётр тут же запустил в крыс ещё одно ведро – и опять произошёл эффект падающего в воду камня. Такое, вызывающее поведение крыс взбесило Петра. Он схватил лежавшую рядом совковую лопату и стал отчаянно лупить неугомонных серых разбойников. И тут произошло непредвиденное – грызуны, поначалу опешившие и разбежавшиеся по разным углам, опять слились в общую, копошащуюся массу и волнами ринулись на обидчика. Они запрыгивали всюду – на грудь, на спину, на шею. Цеплялись за руки и за ноги, срывали одежду и в кровь раздирали тело. Пётр выронил лопату и кубарем скатился с чердака, разламывая по пути подгнившие, столетние ступеньки лестницы. Перед главврачом он предстал весь окровавленный, в изодранной в клочья одежде. У главврача даже пенсне свалилось с носа от неожиданности, но он быстро пришёл в себя. Созвал весь мужской состав больницы, вооружил лопатами, вилами, топорами, баграми и другими подручными средствами и повёл в атаку на крыс. Но крысы опять не струсили – они победили Петра и готовы были победить других людей, решивших испоганить им пиршество. Только с помощью факелов людям удалось разогнать отчаянных грызунов и спасти овёс, верхняя часть которого уже превратилась в шелуху.

 После удивительного инциндента с крысами Пётр и завхоз незамедлительно изготовили новый закром прямо в лошадином стойле и перенесли туда весь уцелевший запас овса, а подгнившие и подпорченные остатки перемешали с мышьяком. И всё, казалось, стало на свои места. Но спокойная жизнь была не для Петра. В начале июля 1935 года на имя главного врача Кашарской районной больницы пришло письмо из райкома партии с требованием откомандировать кучера Некрасова Петра Константиновича на работу в колхоз «Красный Октябрь» по просьбе его руководства.

 – Ты, Петя, обиду на меня не держи. Я обязан тебя отправить. Иначе нам обоим не сдобровать, – волнуясь, быстрыми движениями протирал платком стёкла пенсне главный врач и не решался поднять на Петра глаза, как будто он сам был в чём-то виноват.

 – Да что ты, Корнеич! Спасибо тебе за всё! Ты был мне как родной! – с благодарностью пожал Пётр обе руки главврача и, не желая более расстраивать старика, выскочил из кабинета.

 В душе у него всё кипело от очередной несправедливости. Он не знал, что и делать. Шёл куда глаза глядят и зашёл в столовую. Купил бутылку водки, тут же открыл её и залпом выпил прямо у стойки буфета половину гранёного стакана. Потом сел за пустой столик и стал оглядываться по сторонам. По соседству он увидел высоченного сухопарого хохла и окликнул его:

 – Эй, нерусский. Давай выпьем!

 – Ошибаешься, – возразил хохол. – Русский я. В документах так написано.

 – Да какой ты русский! Тавричанин!* Твоих предков ещё при Екатерине переселили на Дон с Полтавщины, да с Черниговщины.

 – Ты-то звидкеля знаешь?

 – Командир у меня в Гражданскую дюже учёный был.

 – За белых воевал?

 – За красных. А зовут меня Петром.

 – А я, Мыкола, – добродушно улыбнулся хохол, присаживаясь к столику Петра.

 – Что за ерунда, как хохол, так Мыкола!

 – Да что ты всё на хохлов прёшь? Мы такие же славяне, как и вы. Не зря же Киев Матерью городов русских зовётся.

 – Не совсем такие. Казак он и наоборот читается казак, а хохол – лохох.

 – Добре, дружэ, могёшь ты шутковати. Та тильки бачу я нэ дюже гарно у тебе на серци, раз з утра горилку пьешь, – перешёл Мыкола на своё, схожее с украинским наречие, и обнял Петра одной рукой за плечи.

 Пётр налил новому знакомому полстакана и доверчиво поведал ему обо всех своих злоключениях. Мыкола оказался добрым мужиком. Он понимал, что собеседнику необходимо выговориться, и терпеливо выслушал его. А когда он закончил, нерешительно спросил:

 – А можэ ты родичив у мисти маешь?

 – Да откуда у меня в городе родня, – с безразличием махнул рукой Пётр, но тут же догадался к чему клонит Мыкола. – Погоди-погоди! Есть родня! Муж сестры в Миллеровской милиции работает по вербовке. А один из его братьев там же офицером.

 – Вот-вот. Про це я и кажу. У Миллерово тоби добре буде.

 – Спасибо тебе, хохол ты мой дорогой! – вылил Пётр на радостях в стакан Мыколы остатки водки и побежал на квартиру собирать вещи. 

 

 * * *

 Отмахав пешком более сорока километров без единой передышки, Пётр вечером прибыл в город Миллерово на квартиру к Василию Федулову и застал там сестру Марию.

 – Ты-то как тут оказалась? – удивился он.

 – Пешком пришла.

 – Чуть ли не два дня в степи была! Представляешь? – выдохнул Петру в затылок Василий, вбежавший в комнату следом за ним с двумя большущими бумажными кульками. Один из них был горой заполнен кусками халвы, а из другого – пропитанного жиром – торчали рыбьи хвосты.

--------------------

 Тавричанине – переселенцы из южных районов Украины.

 – Маруся, и не страшно тебе было ночью? – продолжал удивляться Пётр.

 – А я ночь в селе Дёгтево переждала.

 – Всё равно нельзя ходить по степи одной! Это же опасно!

 – Ещё как, – вздрогнула Мария. – Волк всю дорогу шёл следом за мной.

 – Да ты что? И как ты от него отцепилась?

 – А я вспомнила, как наша сестрица Нюра обошлась со змеёй, и тоже стала говорить с ним по-доброму: «Волчёк, дорогой, отпусти нас с миром. Мы докучать тебе не собираемся. Мы идём в город папку опроведать.» И кинула ему кусочек сала, что свекры дали в дорогу, да скорей Василька стала укачивать, чтобы он криком своим, не дай Бог, не раздразнил его.

 – Ты и дитя полугодовалого с собой принесла? Отчаянная бабёнка! – осуждающе покачал головой Пётр.

 – А на кого же я такого малютку оставлю?

 – Надо было подождать попутчиков.

 – Ага, так можно целую неделю прождать! – возмутился Василий. – А то и больше! 

 – Нет, братик, – возмутилась и Мария, – как соскучишься дюже, так ничто уже не удержит. А волк попался добрый, до самого Дёгтево провожал. Один раз даже собак бездомных отпугнул.

 – А может, он сам из собачьей породы? Полукровок, какой-нибудь?

 – Не знаю. Всяко может быть, – спокойно сказала Мария, как-будто речь шла о маленькой дворняжке.

 – Интересное дело, – в раздумии пожал плечами Пётр. – Летом они, конечно, сытые. Но всё равно надо было дождаться попутчиков.

 – Ладно, не придирайся. Иди лучше взгляни на племянника. Точно на тебя, губошлёпа, похож!.. – шутил Василий, обрадованный нежданным, но близким его сердцу гостям. 

 – Неужели похож?

 – А как же! Ты же дядя рóдный!

 – С халвой-то чего носишься? – смущаясь, буркнул Пётр.

 – На работе паёк дали. По полкило на каждого.

 – Так тут же пять раз по полкило будет!

 – Сослуживцы пожертвовали свою долю. Марусю хочу хоть раз досыта накормить. Дюже уж она любит её!

 – Ой, Господи!.. Людей-то зачем беспокоил? – кокетничая, всплеснула руками Мария. – Хватило бы и полкило!

 – Я не за так. Я от табака на месяц вперёд отказался. Так что, не привередничай, доставай поскорее из шкафа посуду. Я тут ещё селедочку жирную принёс, с икоркой, как ты любишь...

 После сытного ужина, когда Мария ушла за занавеску кормить грудью малыша, Пётр поведал Василию о своей новой беде.

 – Интересно, какая сволочь тебе всё время вредит? Прибил бы, заразу! – загорячился Василий.

 – Брательник троюродный.

 – Ефрем, что ли?

 – А кто же ещё. 

 – Ну да. Он же теперь бригадир. Шишка большая!

 – Это точно. Сам уполномоченный у него в друзьях.

 – Ничего. Этот дурачок когда-нибудь сам себя перехитрит. Как Саня Петрунок в тридцать третьем году.

 – И что он натворил?

 – А разве ты не знаешь?

 – Так я же только в тридцать четвёртом из Сибири вернулся.

 – Он во время ночного рейда, когда ГПУ шерстило все дворы подряд, подбросил соседям своим, Меркуловым, мешки с ворованным зерном. 

 – И что, Меркуловых посадили за это?

 – Нет. Но только благодаря тому, что Дуня вышла ночью во двор по нужде и случайно заприметила под забором эти треклятые мешки. Похватали они с Иваном их под мышки и перебросили обратно в двор к Петрунку. И что ты думаешь?.. Когда всё обошлось, Саня набрался наглости и припёрся к Меркуловым требовать зерно. А получив от ворот поворот, пошёл с доносом в сельсовет. К Меркулам тут же нагрянули гэпэушники, но ничего не нашли и с досады обыскали двор Петрунка...

 – И что? 

 – Нашли в саду три мешка с пшеницей и в Сибирь его. А Дуня потом – в голод, детишек своих кормила лепёшками мучными, а не молотым жабреем, вперемешку с конским щавелем и дубовой корой, как все остальные. Мешков-то было, люди говорят, аж шесть штук!

 – Интересная история. Ефрема бы так проучить.

 – Ничего. Рано или поздно и он влипнет. Вот увидишь. А теперь пойдём спать. Тебе завтра надо свежим быть. Не куда-нибудь пойдёшь – в милицию!

 – А Егор поможет, как думаешь?

 – Должен. Офицер всё-таки.

 

 * * *

 Егор Федулов принял Петра по-землячески – с почётом. Усадил на мягкий стул, налил чаю и, прежде чем приступить к делу, долго и подробно расспрашивал о родном хуторе. А когда выведал всё, что его интересовало, стал въедливо вникать в проблему Петра.

 – Егор, ты пойми одно! – не вытерпев, вмешался Василий. – Ему никак нельзя обратно в колхоз! Посадят!

 – Просто так не посадят. Должен быть повод.

 – Будет повод! Не сомневайся! Он же с двадцатипятитысячником не в ладах!

 – Это серьёзное дело, – недовольно покачал коротко остриженной головой Егор и, подперев ладонями розовые, чисто выбритые щёки, задумался.

 Василий с Петром виновато притихли и, глядя на него, тоже призадумались.

 – Выход есть! – встрепенулся Егор, минуту спустя. – Надо срочно завербоваться на какой-нибудь важный государственный объект. 

 – А что это такое? – в нерешительности привстал с места Пётр.

 – Большой завод, стройка.

 – А на угольную шахту можно?

 – Сейчас узнаю, – взял Егор трубку телефона.

 На другом конце провода, к удивлению Петра, тотчас ответили.

 – В Лихую разнарядки есть, в Сорокино...* – перечислял Егор объекты, не отрываясь от трубки. 

 – Мне бы в город Шахты. На Воровского... – шепнул Пётр. 

 – На шахту имени Воровского мест уже нет. Только на Красина.

----------------------

Сорокино – с 1938 года г. Краснодон (Луганская область). 

 

 – Хорошо! Я согласен!

 – Он согласен!.. – кому-то весело сказал Егор, но тут же нахмурил брови и положил трубку.

 – Что-нибудь не так? – спросил Василий.

 – Нужна характеристика с последнего места работы.

 – За это, Георгий Фёдорович, не беспокойся. Я с Корнеичем... с главврачом... с начальником моим последним... – зачастил Пётр, вскочив на ноги.

 – Вот и хорошо, – по-свойски хлопнул его по спине Егор, встав из-за стола. – Гони в Кашары.

 Петро с Василием опрометью выскочили из кабинета Егора, забыв даже на радостях попрощаться с ним, и ускоренным шагом направились на железнодорожную станцию. Василий был в форме милиционера и быстро нашёл попутную подводу до Кашар.

 – Опять без семьи поедешь? – поинтересовался он, когда Пётр уже взобрался на подводу.

 – Нет. Без жены и сына не смогу больше. Как только устроюсь, сразу перевезу к себе.

 – А я хочу вернуться домой. Как только подработаю деньжонок на свою собственную хатёнку, пусть и совсем маленькую, так и вернусь.

 – И я не мыкался бы по чужим углам, Василий Фёдорович, будь моя воля!

 – Прости, братýшка. Лишнее сказал я.

 – Не время браниться. Давай лучше обнимемся на прощанье...

 

 Глава 35. НАДЕЖДА

 

 В 1937 году в стране была практически закончена «сплошная» коллективизация (поспешно объявленная завершённой ещё в 1932 году, но на самом деле приостановленная страшным голодом), объединившая в коллективные хозяйства девяносто три процента крестьян. В том же году советское правительство объявило на весь мир, что в Советском Союзе построен социализм – общество свободных и равноправных граждан. На самом же деле жизнь советского человека стала полностью зависима от государства. Человека в любой момент и по любому поводу могли арестовать, сослать в лагеря или даже казнить. Буквально все сферы жизни общества подпали под контроль коммунистической партии – любое инакомыслие жестоко каралось. Но даже в такой непростой, удушающей среде люди продолжали жить, творить и любить.

 В колхозе «Красный Октябрь» к осени 1937 года заметно поубавилось молодых мужчин, которым по приказу, изданному в апреле 1936 года наркомом обороны СССР Климентом Ворошиловым, отменившим ограничения в отношении службы казаков в рабоче-крестьянской Красной армии, разрешили, что означало – приказали, служить во вновь созданных этим же приказом казачьих дивизиях. В связи с чем в механизированных звеньях стали работать прицепщицами, наравне с мужчинами, молодые женщины.

 Надежда Барбашова одна из первых взялась осваивать мужскую профессию и, благодаря своей природной настырности, весной 1938 года стала передовиком социалистического труда.

 

 * * *

 Погожим апрельским днём 1938 года, когда солнце стояло высоко в зените, лаская землю нежными весенними лучами, на северной окраине хутора Ольховый появился коренастый мужчина средних лет с вещевым мешком за спиной. С каждым шагом, приближавшим его к родному дому, он становился всё нетерпеливее и нетерпеливее и всё ускорял и ускорял шаг. Он уже видел знакомые крыши домов, знакомые левады и среди них, между вербами и ольхами, редкие проблески извилистой родной речки. На горизонте отчётливо виднелась величавая, деревянная церковь с острой, высоченной колокольней, стрелой уходящей в ясное, безоблачное небо и с пузатым, словно репа, центральным куполом, обрамлённым вокруг четырьмя луковками малых куполов, указывающих все стороны света. Удивительная по красоте церковь была в центре большого хутора и, казалось, парила над ним в пространстве. Путник трижды перекрестился, завороженно глядя на самую красивую и высокую на всём Верхнем Дону деревянную церковь и уже не в силах сдерживать себя более, пустился вперебежку... и тут, впереди него, из-за лесополосы выскочила на дорогу женщина. 

 – Дуня! Дунечка!.. – хрипло, задыхаясь от волнения, прокричал путник и сломя голову кинулся вдогонку. – Дунечка!.. Ягодка моя красная!.. Солнышко ненаглядное!.. – шептал он мгновение спустя и, в порыве нахлынувших чувств, покрывал плечи и шею беглянки поцелуями.

 Но беглянка была не рада такому повороту событий. 

 – Ах ты же паразит! – вскричала она и, изловчилась, укусила путника за шею.

 Путник вскрикнул от неожиданности, но беглянку, очень уж походившую на ту женщину, которую он страстно желал видеть, из рук не выпустил.

 – Ты кто такая?.. – спросил он, в растерянности.

 – Сам-то ты кто такой, чтоб целовать меня? 

 – Прости, я обознался.

 – Все вы так говорите, когда хотите пожениховать.

 – Ну что ты?.. Я правда обознался. 

 – С какой стати, если я тебя не знаю?

 – Дело в том, что я местный, хуторской... Ты напомнила мне одну милую, безмерно дорогую моему сердцу женщину.

 – Обманщик ты большой, товарищ! – возмутилась девушка, пытаясь вырваться из рук незнакомого мужчины. – Я с самого рождения тут живу, а тебя сроду не встречала!

 – Это верно, – согласился путник, по-прежнему не выпуская девушку из рук. – Я с восемнадцатого года ни разу не был дома.

 – И где же ты столько лет шатался?

 – Память потерял я в войну.

 – А теперь нашёл?.. – усмехнулась девушка. 

 – Нашёл.

 – Поздновато что-то!

 – Да уж как вышло.

 – Ладно, отпусти меня! – приказала девушка, повысив голос.

 Путник с неохотой разжал руки и поинтересовался:

 – Зовут-то тебя как, заянька быстроногая?

 – Надя, – стеснительно улыбнулась девушка, но тут же спохватилась и представилась официальным тоном. – Надежда Барбашова.

 В голове путника тотчас резко стрельнуло, будто через неё проскочил электрический разряд. Он поспешно приложил пальцы к вискам, закрыв ладонями побледневшее лицо.

 – И сколько же тебе лет? – тихо проронил он, стараясь не выдать своих чувств.

 – Двадцать один.

 – Замужем?

 – Нет ещё. 

 – Такая красавица и без мужа? – удивился путник и открыл лицо. – Неужто казаки перевелись?

 – Не перевелись, но и по мне ещё не нашёлся!

 – А бежишь-то ты откуда?

 – С пашни. 

 – И что же там делала, такая красавица?

 – Прицепщицей работаю я. Мужчин-то наших молодых в армию забрали. То не брали, не брали, а тут бац!.. Всех разом. С чего бы это?

 – Раньше не доверяли. Наши-то аж два раза поднимали восстание против советов.

 – И ты восставал?

 – Нет. Я за красных по-дурости воевал, а потом ранение чуть ли не смертельное получил.

 – Ну гляди, чтобы точно за красных! – погрозила пальчиком Надя. – А то я комсомолка!

 – И каковы успехи у комсомолки?

 – Отлично! Нас с трактористом уже два раза премировали за перевыполнение нормы! Его рубахой и штанами, а меня платком и отрезом на платье. И даже на карточку снимали. В газету! – непринуждённо защебетала Надя, забыв про испуг.

 – Ну, если штанами и отрезом, то действительно передовики. Молодцы! – с усмешкой, но вполне искренне похвалил девушку путник.

 – Были передовики!.. – дрогнул голос ударницы. – А теперь отстающие будем.

 – Это ещё почему?

 – Подшипник выжимной полетел.

 – Это не смертельная беда. Беги скорее в бригаду за новым, подсоблю. Я в этом деле мастер.

 Надя уговаривать себя не заставила, тотчас сорвалась с места и что есть духу помчалась на бригадный двор.

 – Хороша! – воскликнул путник, глядя ей вслед. – Вылитая мать! 

 

 * * *

 Константин и Евдокия Некрасовы хозяйничали во дворе, когда к их плетню подошёл путник. Константин наливал из ведра в жестяное корытце курам воду, а Евдокия понемножку набирала из завески зерна и, реденько рассыпая его по земле, пронзительно кричала: 

 – Цып-цып-цып! Цып-цып-цып! 

 Путник постоял минутку у ворот, с радостным волнением наблюдая за неторопливой, обыденной суетой хозяев, и решительно вошёл во двор, желая бойко поприветствовать их. Но в последнюю секунду всё-таки стушевался и его приветствие прозвучало до смешного невнятно.

 – Здорово ночевал, коль не шутишь, – ухмыльнулся хозяин, с подозрением глядя на незваного гостя.

 – Дядя Константин, неужели не узнаёшь? – всё ещё несмело спросил гость.

 – Не признаю. А чей же ты будешь?

 – Племянник я ваш, Степан Некрасов. 

 – Не бреши! Наш Стёпка погиб!

 – Да живой я! Вот же!.. Перед вами.

 – Евдокея! – окликнул жену Константин. – Глянь, разве похож на Стёпку?

 – Да вроде не дюже, – не сразу ответила Евдокия, долго приглядываясь к гостю. – Стёпка покрасивше был.

 – Тьфу-ты, чёртовы бабы! У них всегда одно и тоже на уме! – сплюнул с досады Константин и тоже стал приглядываться к гостю. – Верно. Не дюже похож, – заключил он после пристального осмотра. – Наш Стёпка теперича постарше был бы. 

 – В хороших людях жил!.. – рассмеялся путник. – Вот и не состарился.

 – Ты мне тута не темни! – строго одёрнул его Константин. – Петро своими глазами видал как Стёпку убили!

 – Убили, да не совсем. Казачка одна вдовая подобрала меня полумёртвого в степи и выходила.

 – А отчего же ты столько лет не объявлялся?

 – Память отшибло, когда насмерть раненый с коня упал.

 – А теперь вспомнил?

 – Теперь вспомнил.

 – И как же, позволь поантересоваться?

 – В тридцать седьмом году в степи грозой шарахнуло.

 – Так теперь-то тридцать восьмой!

 – Не мог я сразу вернуться. Спасительница моя, Пелагеюшка, при смерти была.

 – А опроведать отчего не приехал?

 – Боялся, что сил не хватит назад вернуться. А для Пелагеи это было бы невыносимым страданием перед смертью. 

 – Тогда весточку прислал бы.

 – Что говорить о весточке, коли вы глазам своим не верите.

 – Вживую, конешно, убедительнее, – согласился Константин. – Да и прежде чем слать весточку, надо было знать, остался ли кто-то в живых посля голода.

 – Я знал.

 – Откель же?

 – На мельницу ездил в станицу Мешковскую. Там ольховцев и вяжинцев всегда много.

 – Нам люди про тебя ничего не рассказывали! – встряла в разговор Евдокия. – Тоже не узнали, что ли?..

 – Это точно. А я выдавать себя преждевременно не стал. Пелагею хотел спокойно похоронить. На глазах сгорала она.

 – Щас я пошлю кого-нибудь за Николкой на бригадный двор. Уж он-то вмиг опознает. Вы же росли вместе, – всё ещё продолжал сомневаться Константин. – И если ты точно Стёпка, то кстати. Нашего роду дюже поубавилось посля голода.

 – Не надо никого посылать! Не надо! – закричал Николка, как раз прибежавший домой на обед, и, обескураженный небывалым событием, заговорил с родителем на повышенных тонах – чего ранее в семье никто и никогда не делал:

 – Папаня, да ты чё? Спятил? Неужели правда родного племянника не узнаёшь?

 – Ты на отца-то голос дюже не повышай! А то я тя живо приучу к порядку! – рассердился Константин, но тут же остыл и смущённо пробурчал, прощая сыну на этот раз недопустимую в казачьей семье бестактность. – Ишь, моду взял. Отцу перечить. Можить и Стёпка. Рази же доразу опознаешь. Я ж его пацаном в последний раз видал.

 – Да он! Он! Гляди! – кинулся Николай к Степану и задрал ему рубаху. – Видишь, рубец на спине? Это он распорол, когда с грушени сорвался.

 – Прости, Стёпушка, старика непутёвого. Прости, – обнял Константин Степанович племянника дрожащими от волнения руками. 

 

 * * *

 – Данилу, папаню твоего, красные под церквой расстреляли в восстание. И про тебя же Петро новость принёс. Вот и не вынесла мамка твоя, Авдотьюшка, такого лютого горя. Померла. Оно и понятно. Сразу обоих лишилась... – расплакался вечером за столом Константин Степанович, выпив за здоровье и удивительное возвращение племянника три рюмки водки. 

 – Не расстраивайся так, не надо, – стал мягко успокаивать дядю Степан. – Я про родителей всё знаю. Почти перестрадал. 

 – Вот и молодец. Жизня, она хитрая штука, – сразу успокоился Константин и у него возник очевидный, но почему-то до сих пор не пришедший на ум вопрос. – А ты навовсе к нам, али как иначе?

 Степан набрал полную грудь воздуха и с облегчением выдохнул:

 – Насовсем!

 – Это правильно. Дома завсегда лучше, – обрадовался дядя и пододвинул поближе к племяннику сковородку с картошкой. – Ешь, да подюжей. А мы с Николкой пойдём на баз прибираться.

 – И я с вами! – подскочил с места Степан.

 – Нет-нет! Оставайся! – категорично возразил Константин. – И ты оставайся за канпанию, – приказал он Николаю. – Я сам нынче разберусь со скотиной. 

 – А с Дуней как?.. – спросил Николай Степана, когда отец вышел из комнаты. – Сойдёшься?

 – На это надежды мало.

 – Отчего же? Надежда всегда должна быть.

 – Разбитого, боюсь, не склеить. Да и дочь у неё взрослая. Красавица!

 – Надежда Барбашова видная девка. Кто только не сватался к ней – всем от ворот поворот вышел. Некогда ей, видишь ли. Коммунизм строит. И причём, у неё есть искренняя надежда построить его. А у тебя в более простом деле нет надежды. 

 – Интересно, почему она не Бушуева?

 – Дуня развод оформила со своим супостатом. Тебя ждала.

 – Не может быть! Меня же все убитым считали!

 – Это точно. Да только не она. Я сколько раз говорил ей: «Выходи за меня.» А она всё твердит: «А если вернётся?» Так и остался из-за неё холостым. 

 – Не ожидал такого!.. – ревниво буркнул Степан. – Не ожидал.

 – Не стреляй в меня так своими зелёными глазищами! Не стреляй! Я тоже тебя погибшим считал! – стал оправдываться Николка. – Я же хотел как лучше. Чтобы не маялась она одна с дитём малым. Да и любил я её с детства втихаря...

 – Ладно, что было, то было, – отодвинул Степан от себя сковородку с жареным картофелем. – Я сам небезгрешен. Хоть и не по своей воле, а всё же таки был женат. И жил счастливо.

 – Да ты ешь! Ешь! – услужливо толкал Николай сковородку обратно к Степану, понимая, что сболтнул в данной ситуации лишнее. – Картошка хорошая. На сале жареная. С луком.

 – Нет, я лучше за двором на лавке посижу. Мозгами пошевелю, – встал из-за стола Степан. – А потом пройдусь по хутору, с людьми поговорю. 

 – Только с Ефремом будь поосторожней. Особо не доверяйся.

 – Это ещё почему? Он же дружок наш по игрищам. И родня, как-никак.

 – Да сволочной он стал. Завистливый. Петра из хутора выжил из-за должности. И тебе запросто может навредить. 

 – Мне-то за что?

 – За Дуняшку. Этот гад приставал к ней в голод. До сих пор не успокоился. Он у нас, видишь ли, бригадир. Могёт против шерсти погладить, паразит!

 – Ничего, разберусь как-нибудь, – угрюмо буркнул Степан, не придавая особого значения словам Николая. 

 

 * * *

 С работы Надя вернулась как-никогда рано. Игриво подбежала к матери, расцеловала её в обе щёки и затараторила:

 – Мамочка!.. Мамочка!.. Что я тебе расскажу!..

 – Что, Наденька? Что, комсомолка моя дорогая?.. – улыбнулась Дуня, весьма удивлённая выходкой обычно сдержанной в эмоциях дочери, и стала нежно гладить ладонями её волосы. – Что-то раньше ты не была такая ласковая. Влюбилась, что ли?

 – Мамочка, в наш хутор пришёл чужой мужчина! Представляешь? 

 – Представляю, – ещё шире улыбнулась Дуня. – Но с трудом.

 – Если бы не он, быть бы нашей бригаде в отстающих! Золотые руки у человека! Враз трактор починил! И из себя ничего, хоть и не первой уже молодости. За такого и я бы замуж выскочила. Надёжный он. Сразу видно.

 – А зачем он пришёл? – тотчас сошла улыбка с лица матери.

 – Жить. Он из нашевских. Двадцать лет в хуторе не был.

 – И чей он? – выпустила дочь из объятий Дуня и обессиленно прислонилась к стене.

 – Мой будет!

 – Не дури! Говори правду!

 – Не знаю. Сама спросишь, коли так интересно. Я в гости его позвала.

 – И ты думаешь придёт?

 – Придёт, куда он денется!.. – балуясь, вприпрыжку заскакала Надя к окну, как резвая, задиристая козочка, и, набросив себе на голову тюлевую занавеску, стала вглядываться в поздние весенние сумерки. – Ой!.. – пискнула она вдруг. – Да он уже пришёл! У плетня стоит, а войти не смеет.

 – Зови, раз пришёл, – приказала мать, бледнея.

 Надя тотчас выпорхнула на улицу и за руку, словно на прицепе, втащила в хату своего нового знакомого.

 – Стёпа!.. – со счастливым стоном бросилась Дуня к гостю на грудь. – Живой! Я всегда это знала! Всегда! Где же ты столько лет пропадал?..

 – Да война это всё. Война проклятая, – застыл на одном месте Степан.

 – Во даёт! А говорил Иван, обманщик! – занервничала Надя, и на её правдиво-чистые голубые глазки навернулись слёзы.

 – Иваном я стал, когда память потерял, – сказал гость, смущаясь. – А до этого был Степаном и с мамкой твоей бегал на игрища.

 – А что же ты, помошничек, сразу мне об этом не сказал? – всхлипнула Надя.

 – Не думал, что ты меня знаешь.

 – Знаю! Ещё как знаю! Это отца она никогда не вспоминает! А тебя-а!..

 – Видно, не вовремя я?.. – в замешательстве сказал Степан, вопросительно глядя на Надю. – Пойду, наверно.

 – Да чего уж там. Оставайся, раз пришёл. Угощать будем, – снисходительно, но всё ещё с явной обидой в голосе сказала Надя. 

 – Да-да! Пойдём к столу! Пойдём скорее! – схватила Дуня Степана за руку. – У нас даже бутылка вина есть! 

 – Погоди, Дуня, – засмущался Степан. – Я тут гостинец принёс.

 – Ну давай, раз принёс! 

 – Извини, ради Бога, не тебе... – совсем засмущался Степан, достал из кармана брюк маленький, затёртый лоскуток рыжего бархата и протянул его Наде – в лоскутке были серебряные серёжки, сверкнувшие от луча лампы прозрачной зеленью больших овальных изумрудов. 

 – Мне?.. – удивилась Надя. 

 – Тебе. За день рождения.

 – Ух ты-и!.. – не сдержалась Надя, взяв серьги в руки. – Красивые какие!

 – Примерь, – сдул Степан с серёжек ворсинки бархата.

 – Нет. Для меня они слишком дорогие. Я же комсомолка! Да и с дня рождения уже целый месяц прошёл... – заколебалась Надя. 

 – Примерь-примерь, – настаивал Степан. – В марте я никак не мог сделать подарок. Не знал я тебя ещё. Да и серёжек у меня тогда не было.

 – Старинные. Таких теперь, наверно, не делают?.. – продолжала бороться с чувствами Надя.

 – Дядя Константин дал. Мамины. А ей от бабушки по наследству достались. А той от прабабушки... Так и передаются они из рук в руки по женской линии. Говорят, ещё пра-прадедушка привёз из похода. 

 – Такие не возьму! Такие ты должен подарить своей дочери!

 – Подарил бы, если бы она у меня была, – вздохнул Степан с грустью.

 – Будет! Тебе же, наверно, не больше сорока лет! 

 – Точно, – подтвердил Степан. – Летом будет сорок.

 – Ну вот видишь! – вернула Надя серёжки Степану. – Совсем ещё молодой. Будет у тебя дочь.

 – Вряд ли... – вздохнул Степан с ещё большей грустью. – Поздновато уже мне.

 – Будет-будет! Да хоть бы я рожу! Возьмёшь такую замуж? – подбоченилась Надя, показывая свою стать.

 – Надя, да бери ты эти серёжки! Бери, ради Бога! – нервно вмешалась в разговор Дуня, видя, что дочь не на шутку влюбляется. – Они по праву принадлежат тебе!

 – Ну что ты говоришь? По какому ещё праву? – занервничала Надя, не меньше матери.

 – По обыкновенному. Это серёжки твоей бабушки. Она сердцем почувствовала, что ты её родная внучка. Сама хотела их подарить, когда тебе ещё четыре с половиной годика было. Очень хотела! Да я, дурёха, уговорила её подождать до поры до времени. Боялась, что жизни нам спокойной не будет, когда люди узнают про мой грех. Я же не знала, что она всего через полгода помрёт от тоски по мужу и сыну. Помнишь, как она встретила нас на дороге и показывала эти серёжки? Помнишь?.. – совсем разнервничалась Дуня.

 – Про серёжки не помню. А что бабушка какая-то держала меня на руках и целовала, помню, – призналась Надя, сквозь слёзы. 

 – Это была мама Степана! Твоя родная бабушка! 

 – А ну тебя!.. – заплакала Надя, схватила с рук Степана серёжки и убежала в свою комнату.

 – Неужели это правда?.. Неужели Надя моя дочь?.. – схватился за голову Степан, оглушенный неожиданной новостью.

 – Истинная правда! Перед Господом Богом клянусь! – перекрестилась Дуня в передний угол. – И если бы я знала, перед тем как в речке топилась, что беременная, ни за что не сломили бы они меня! Ни за что!.. Я бы старому Бушуеву всё рассказала. А он точно не захотел бы пускать в свою фамилию чужую кровь. Породой дюже кичился. 

 – А когда узнала, отчего не рассказала?

 – Так я же полупомешаная до самых родов была. А как Надюшка на белый свет семимесячной появилась, так и вовсе заводить об этом разговор не было смысла. Да и ты вскорости погиб.

 – Семимесячная должна была в январе родиться, – догадался Степан, несмотря на жуткую оторопь. 

 – Да вовремя она родилась! От тебя! Это вся родня подумала, что семимесячная. И переубедить их невозможно было бы. Кто согласился бы на позор?

 – Ну и дела!.. – совсем оторопел Степан. – И как мне теперь быть?

 – Как скажешь, так и будет.

 – С вами останусь.

 – А может, какое-то время, пока она дуреха обвыкнется, со своими поживёшь?.. – умоляюще посмотрела Дуня в глаза любимого, несмотря на жгучее желание быть вместе с ним сию же минуту.

 – И то верно, пойду я, – с готовностью согласился Степан, ещё не переваривший разумом случившегося.

 – Погоди! – ухватила его за рукав Дуня. – Место наше не забыл?

 – Такое не забывается. Столько там травы истоптано.

 – Тогда жди, приду через часик. 

 – Ягодка моя! Я прямо сейчас туда побегу!.. – торопливо ткнулся Степан пересохшими от волнения губами в такие же сухие, как и у него, губы любимой и выскочил из хаты.

 

 * * *

 Ждал Степан Дуню под старой грушеней со страдальческим нетерпением и истолок целую поляну травы, прежде чем решился на старый условный сигнал. Он сложил трясущиеся ладони ковшиком и стал пронзительно и нервно кричать сычом, как в давние, юные годы.

 – Да тут я! Тут! – закричала Дуня, со всех ног мчавшаяся по высокой густой траве с косынкой в руке и, теряя силы, упала Степану на грудь. 

 – Дунечка, ягодка моя! Говорила, через часик. А уже три, небось, прошло. Где же ты была? – в волнении вопрошал Степан.

 – Да нет же, часик всего прошёл! Часик!.. – ласково успокаивала его, начисто запыхавшаяся Дуня.

 – А я думал, целая вечность. Боялся, что ты вовсе не придёшь.

 – Да куда же я теперь от тебя денусь? Куда?.. 

 – Никуда! Никому я теперь тебя не отдам! Никому!.. – подхватил Степан Дуню и побежал с нею на руках по траве, и споткнулся, и они вместе упали... И Дуня долго и радостно ликовала в голос, как в первый раз. 

 

 * * *

 Степан устроился работать в колхозную бригаду трактористом и зажил активной, счастливой жизнью. Одно только его омрачало. С Дуней они встречались тайком от дочери, в вечерних сумерках. И всё же Надя однажды их застала у своего двора. 

 – Погоди, к нам кто-то идёт! – стала вырываться Дуня из объятий Степана, страстно целовавшего её.

 – Ну и что? Некого нам больше бояться! Ты теперь навсегда моя! Навсегда! 

 – Да это же наша Надюшка! Убегай скорее! Убегай! – толкнула Дуня Степана в грудь кулачками.

 – Ёлки-палки! – испугался Степан и побежал, пригибаясь, рядом с плетнём. 

 – Доченька, где это ты так припозднилась? – первой заговорила Дуня, когда Надя приблизилась к ней быстрыми шагами.

 – Я-то в клубе была, на комсомольском собрании. А вот где ты пропадала? – с ревностью в голосе ответила Надя. 

 – К тёте Наташе за сахаром бегала. У нас начисто кончился. А я завтра с утра взвар новый затеялась варить... – зачастила Дуня, волнуясь. 

 – Да видела я твой сахар! – перебила её Надя, всё ещё с ревностью в голосе. – Вы бы уж сходились, что ли?.. – вопросительно посмотрела она на мать. – А то в подоле принесёшь. 

 – И принесу! – возмутилась Дуня. – Раз от тебя не дождёшься!

 – Конечно, принесёшь, – ухмыльнулась Надя. – Шастаешь по левадам, как девчонка.

 – Доченька, это же мы за старое отыгрываемся, – поменяла Дуня возбуждённый тон на ласковый. – Нам-то толком не довелось по игрищам побегать. Это теперь, бегай не хочу. А тогда родители жуть какие строгие были.

 – Ладно. Пойдём в хату, поблуда ты моя неугомонная!.. – ласково обняла Надя маму. – Прохлада уже на землю спускается.

 

 * * *

 Надя, обманувшаяся в своих чувствах, долго дулась на отца и всё старалась обходить его стороной, хоть и работали они в одной бригаде. Но в канун Троицы всё же подошла, когда он ремонтировал в поле трактор. 

 – Приходи к нам завтра рано поутру, – несмело заглянула она под колёса.

 – У вас что-то стряслось? – заволновался Степан. 

 – Стряслось, – тихо буркнула Надя и пошла в степь, напевая модную среди молодёжи песенку про тракториста. 

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 

 – Да что случилось-то? – взбудораженно закричал Степан ей вдогонку и больно ударился головой о днище трактора.

 – Троица завтра. Вместе поглядим, как праздничное солнышко играет на небе...

 

 * * *

 На Троицу Надя спозаранку надела новое сатиновое платье, хорошо сочетавшееся зелёным оттенком с переливом изумрудов в серебряных серёжках, подаренных отцом, и принялась посыпать полы чабрецом и весело напевать:

 

 По дороге неровной, по тракту ли,

 Все равно нам с тобой по пути, –

 Прокати нас Петруша на тракторе,

 До околицы нас прокати...

 

 – И чего это ты, трактористочка моя, нынче так принарядилась? – удивилась мать, водружая на середину стола большой свежеиспечённый каравай, украшенный взбитыми белками и покрашенным в разные цвета пшеном. – На работу пора, а она принарядилась и песни мурлычет. Разве не пойдёшь?

 – Праздник, вот и принарядилась. А на работу пойду чуть позже. 

 – С каких это пор Троица стала для комсомольцев праздником?

 – У меня праздник по другому поводу.

 – И по какому же, интересно было бы знать?

 – Замуж собралась.

 – Неужто смирила гордыню? – удивилась мать.

 – Смирила. Жди вскорости сватов, – врала Надя напропалую.

 – А как же их без отца принимать? Грех!

 – Знаю, что грех. И как только он придёт поздравить нас с праздником, ты его не отпускай. Хватит вам, как семнадцатилетним, в левадах обниматься. От людей стыдно!

 – Да разве он придёт?

 – Придёт. Не переживай.

 

 * * *

 Ночь перед Троицей Степан провёл в бессонице. Измучился весь, исстрадался душой и с постели вскочил задолго до рассвета. Начисто выбрился, надел новую рубаху, и как только солнышко выглянуло из-за горизонта, играя длинными, золотистыми лучиками, бросился к самым дорогим своим людям. Но когда приблизился к их дому, его взяла оторопь: «А вдруг не ждут?..», и прошёл мимо, и пошёл по длинному хутору в северный его край – к истокам реки Ольховой. Там он постоял в задумчивости на берегу, побросал в воду, успокаивая нервы, засохшие прошлогодние шишечки, срывая их с рядом растущей ветвистой ольхи, попил из родника, фонтанчиком бьющего из-под песчано-глиняной кручи холодной, до синевы прозрачной воды, успокоился и пошёл обратно. Дуня и Надя с нетерпением ждали его, забивая своё нетерпение ненужной, давно сделанной работой. Они в который уже раз заново украшали комнату молодыми тополиными веточками и переставляли на столе, с места на место, посуду. И когда он наконец-таки пришёл, не сговариваясь кинулись к нему на грудь и разрыдались от счастья. Степан крепко прижал их обеих к себе и по его щекам тоже покатились слёзы счастья.

 – Ладно, хватит реветь! Поешьте и скорее на работу, а то врагами народа станете, – первой пришла в себя Дуня и кинулась хлопотать у стола.

 – А как же праздник? – всё ещё всхлипывала Надя на груди отца и по-детски жалобно смотрела на мать.

 – Не переживай, вечером соберёмся за этим самым столом и отгуляем за все годы и за все праздники сразу! – успокоила её мать. 

 – Да, доченька. Да. Так отпразднуем! Так отпразднуем!.. – гладил Степан Надю рукой по голове и по его щекам продолжали катиться слёзы радости.

 – Ты-то хоть мокроту не разводи, – с упрёком посмотрела Дуня на Степана. – Иди лучше каравай порежь.

 – Да-да. Конечно, порежу, – спохватился Степан и пошёл к столу.

 – Боже мой!.. Боже мой!.. Ну почему именно он оказался моим отцом?.. – в смятении шептала Надя, глядя как Степан ловко разрезает каравай на ломти и роняла на загорелые, румянцем полыхающие щёчки ручейки кристально чистых, невинных слёз. 

 

 

 Глава 36. ФЕНЯ И МАНЯ

 

 Чётные годы всегда были нелёгкими для Петра Некрасова. Не стал исключением и тысяча девятьсот сороковой. В самом начале года тяжело заболела Феня. Врачи обнаружили у неё опухоль груди и положили в больницу. 

 Барбашовы, узнав о несчастье, незамедлительно прислали Фене помощницу из хутора Верхне-Чирский – её родную племянницу Маню.

 Маня оказалась девушкой примерной и скорой на руку. Она успевала не только приглядывать за больной, которую к тому времени забрали домой, но и собирать в школу племянника, кормить и обстирывать хозяина-шахтёра. А Феня, несмотря на хороший уход, продолжала терять силы, и когда почувствовала, что жизнь окончательно уходит из неё, решилась на нелёгкий разговор с мужем.

 – Никогда не вспоминай о смерти! Никогда! – запротестовал Пётр и упал на колени рядом с кроватью больной. – Ты будешь жить долго-долго! Я лекарство тебе новое купил!

 – Нет, я чувствую, что помру, – убеждённо сказала Феня. – И ты не перебивай меня. Выслушай. 

 – Ладно, говори, – сдался Пётр.

 – Я всё это время к Мане приглядывалась. Она примерная девушка. И за мной хорошо ухаживает, и в доме прибирается, и Лёнечку в школу собирает, и тебя кормит и обстирывает... 

 – Погоди, – насторожился Пётр, – к чему ты клонишь? 

 – Я вижу, что для нашего Лёнечки лучшей матери не сыскать.

 – Сына я никому не отдам! Даже не рассчитывай на это! – вспылил Пётр, забыв на мгновение о состоянии жены и о её мучительных материнских думах. 

 – Ты не так понял меня, – ответила Феня уважительно-ласковым взглядом. – Ты должен жениться на Мане, когда я помру.

 – Нет! – возмутился Пётр. – Жениться я ни на ком не буду! Лёнечка уже большой, сами справимся. И не помрёшь ты. Не выдумывай, – задрожал его голос. – Я же лекарство новое купил. Оно точно поможет.

 – Не перебивай, а то сил не хватит сказать всё до конца, – из последних сил дотронулась Феня до плеча Петра и с мольбой посмотрела в его глаза. – Прошу, женись на Мане. 

 – Так она же племянница наша. И младше меня чуть ли не на двадцать лет.

 – Это не так уж и много, да и родство с моей стороны женитьбе не помеха.

 – А может, у неё уже кто-то есть на примете.

 – Нет. Она любит тебя. Я давно это заметила.

 – С чего ты взяла? – сконфузился Пётр. – Тебе показалось.

 – Не скажи. На нелюбимого человека так завороженно не глядят.

 – Ничего я не знаю, и жениться не собираюсь, – продолжал сопротивляться Пётр.

 – Ты должен сделать это ради нашего сына. Она любит его как родного. Обещай, обещай!.. – стала задыхаться Феня в предсмертных муках.

 – Обещаю, Феня! Обещаю! – в испуге закричал Пётр, вынужденный согласиться с волей умирающей. 

 Маня и Лёнечка, смирно сидевшие в углу комнаты на диванчике, вскочили с места и тоже упали перед кроватью умирающей на колени.

 – Тётечка! Моя любимая тётечка! Не помирай! Не помирай пожалуста!.. – запричитала Маня. – Я тебя больше всех на свете люблю!

 – Папка, миленький! Спаси мамку! Спаси!.. – плакал Лёнечка, вцепившись в руку отца.

 – Обещаю, Феня. Обещаю, – повторил Пётр, сквозь слёзы и ласково прижал к себе Маню и Лёнечку.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вверх страницы

Важное

Реклама в Миллерово

О нас

Будьте в курсе

 


Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/nashkrai/public_html/libraries/joomla/filter/input.php on line 660

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/nashkrai/public_html/libraries/joomla/filter/input.php on line 663